В дальний путь - Владимир Иванович Кауров

ехал сзади, радостный и гордый: он едет к отцу, к своим, едет на Чорте! Никто еще, кроме хозяина, не показывался в Тютнярах на этом коне…

Чорт горячился, вытанцовывал. Вдруг совсем рядом, в овраге, завыла волчица: у-у-у-у… Чорт застригал ушами, сильнее зажевал железо удил и как-то съежился. Издали волчихе ответил самец: ав-ав-у-у-у… Володька умел уже различать голоса таежных перекличек — его обучил этому Ахматша. У него же Володька научился и выть по-волчьи. И волки откликались ему: у-у-у… Володька прислушался — матка с выводком… Вспомнились предостережения Ахматши: когда волчица с детенышами, берегись ее. Даже самец в это время держится подальше от ее логова, разве принесет ей чего-нибудь от своей добычи.

Выехали на пригорок к Белым Глинкам. У бойни гуртовщика баранов Терентия Михайловича дорога была суше.

— Ну как, Володька, тряхнем? До села всего версты три осталось.

Буран с места пошел стрелой. Чорт понесся карьером, и, только убедившись, что он идет впереди и никто его не обходит, конь успокоился и перешел на ровную иноходь.

— Держись, — крикнул вслед Володьке Унгвицкий, — а то унесет в Ирдяги!

Оба конца домика, арендованного Иваном Петровичем Кауровым, были освещены. В доме еще не спали. Володька придержал Чорта.

— Оставайся дома, — сказал Володьке Унгвицкий. — Лошадей на конный двор я сам сведу, а завтра приходи пораньше — начнем готовить коней к сабантую.

Володька мигом соскочил с Чорта и подал поводья Унгвицкому. Не успел он сделать и двух шагов от лошади, как кто-то метнулся от окна, легко перескочил изгородку отцовского сада и скрылся в темноте ночи.

«Кто бы это мог быть? И что ему здесь надо, под окнами?» ломал голову мальчик, поднимаясь на крыльцо.

Постучав в раму бокового оконца, Володька стал ждать.

— Кто там? — раздался за дверью голос отца.

— Это я, папа… Мы сейчас только приехали…

— А, сынок! Ну, беги в дом, а я ворота запру — гости у нас.

— Папа, какой-то человек ходил под нашими окнами, когда мы подъехали, а потом перескочил изгородку — да в переулок. Так я и не разглядел, кто это, — зашептал Володька отцу.

— Ушел, говоришь? — встревожившись, спросил отец.

В горнице сидели два незнакомых Володьке человека. Один в пенсне, блондин, другой — высокий, с темной бородкой и копной таких же волос. Характерное покашливанье и яркий румянец на впалых его щеках говорили, что чахотка — самая распространенная болезнь среди ссыльных — уже выбрала его своей жертвой.

Володька юркнул в задние комнаты. Поздоровался с бабушкой, растолкал спавших уже ребят и начал рассказывать им о своей жизни в степи, о Чорте, на котором он будет скакать во время сабантуя. В это время его позвал Иван Петрович. Он уже успел рассказать гостям историю скитаний семилетнего Володьки. Гости серьезно, как со взрослым, поздоровались с ним за руку. Блондин назвался Кудряшовым, брюнет — Кругляшовым. Володька услышал одну и ту же фамилию и смущенно прошептал:

— Наверно, братья вы.

Все рассмеялись, а Кругляшов сказал:

— Какие же мы братья! Видишь, один белый, другой черный. Впрочем, Иван Петрович, сынок наш не ошибся. Есть ведь такой цвет, который нас по-братски объединяет.

— Да нет, мал сынок для таких понятий. Ну, какие твои дела, Володя?

— Дел никаких нету, а вот, папа, Унгвицкий дал мне денег за 2 месяца вперед и велел купить мне сапоги, брюки и пиджак. «Нельзя, — говорит, — в такой рванине, как у тебя, на скачках участвовать. Опозоришь ты меня».

Володя отдал отцу деньги.

— Вот видите, мой помощник целый короб денег принес. Но все равно — видно, и теперь не придется коровку купить.

В корове семья остро нуждалась. Иван Петрович рассказывал гостям:

— По осени совсем было приглядел я коровенку, да получил письмо от сына Александра. Пять лет таскали парня по тюрьмам и теперь гнали куда-то в ссылку. Поехал я тогда повидаться с ним. Не позволили. «Разрешите, — говорю приставу, — повидаться с сыном». А он мне: «Не разрешаю. Этакую упрямую дубину я загоню, куда Макар телят не гонял». — «На это должно быть указание свыше!» говорю я этому мерзавцу. А он как закричит, как ногами затопает, затрясся весь: «Скажите пожалуйста, меня контролировать вздумал! Есть такое указание министра, папаша: сгноить его в ссылке в Туруханске!» Кричит, слюной брызжет. Я говорю: «Значит, сына моего в Туруханский край направляете?» Пристав прямо озверел. «Вон, — кричит, — отсюда! Допрашиватель явился!» Так и не дал повидаться с Александром. Но мне зато посчастливилось узнать, что парня действительно из тюрьмы в ссылку гонят. И то хорошо — от кандалов отдохнет, товарищей повстречает и снова примется за дело…

Иван Петрович вспомнил что-то, опасливо взглянул на окно и совсем тихо добавил:

— Когда Володя со своим хозяином к воротам подъезжали, кто-то из местных ищеек, должно быть, под окном любопытничал.

Кругляшов в ответ громко заговорил:

— Наше дело, коммивояжеров, нелегкое, скажу я вам, даже опасное, потому что деньги всегда при себе имеем. Правда, наша фирма предоставляет покупателю льготу, дает рассрочку, и все же найти покупателя надо! Да и уговорить его дело нелегкое. В вашем селе мы, конечно, кое-что реализуем. Народ здесь, заимщики, — люди денежные. Зайдем сперва к старшине, Маркину Семену Ильичу. Так, кажется, его зовут? Была бы погода подходящая. — Он слегка подмигнул Ивану Петровичу и своему товарищу: — Сходил бы ты, Леня, поглядел погоду — не было бы завтра дождя.

Он незаметно под столом передал товарищу какую-то блестящую штучку. Володька сразу узнал ее — это был маленький никелированный револьвер. Их была целая коллекция у Унгвицкого. Кудряшов поднялся, надел пальто и вышел во двор.

— Ну, так как же, Иван Петрович, решили корову купить? — обратился к Каурову Кругляшов, когда дверь за товарищем закрылась.

Иван Петрович медленно и тихо произнес:

— Нет, с коровой опять обождать придется. И сапоги Володины плакали…

У Володьки ёкнуло сердце: какой же он наездник в рваных штанах, да еще босой! В горле защекотало, но он все же выдавил из себя:

— Почему же, папа?

Отец перевел глаза на сына:

— Ты у меня смышленый парнишка, с тобой обо всем говорить можно. Так слушай. Про брата своего старшего знаешь? Живет он сейчас там, где лета совсем не бывает, а морозы зимой доходят до шестидесяти градусов. Уехать оттуда он не может — полиция не разрешает. Получил я от него без тебя тут письмо. Пишет Саня, что как приехал он туда, нужна была ему одежка и обувка. Без них хоть совсем пропадай. Купить не мог — денег не было. Взял в долг, а расплачиваться теперь нечем. Лавочник грозится теперь за долг в тюрьму посадить. Вот и все… Ну, а