Старый чудак - Дмитрий Михайлович Холендро

бежит внизу и упирается в здание аэровокзала с большой стеклянной стеной. Над нею — на невысокой крыше — галерея для встречающих. Выходить на аэродром нельзя, а сверху, с крыши, всё хорошо видно. Видно и нам, как у поручней собралась большая толпа. Особенно много детей в белых платьях и рубашках.

Самолёт коснулся колёсами бетонной дорожки и побежал по ней. Монтевидео.

— Смотрите, смотрите! — закричала Тамара Григорьевна.

Дети на галерее развернули красный плакат. Мы не могли прочитать, что там написано. Мальчики и девочки, все, как один, в белом, держали над собой растянутую полосу материн с вязью древнего шрифта.

— Что там, что там? — спрашивали мы.

— Там написано по-армянски, — сказала Тамара Григорьевна, — по-армянски…

— Что, что?

— «Привет дорогой Родине — Советской Армении!»

Между тем моторы заглохли.

— Сколько их, смотрите! — повторяла Тамара Григорьевна.

Это общество культурной связи с заграницей заранее сообщило в колонию, что в числе гостей будет армянская учительница, и вот они встречали…

— Скорей, скорей!

Торопливым шагом Тамара Григорьевна пересекает лётное поле. Мы спешим за ней. Дети на галерее запели армянскую песню. Их напряжённые голоса летели навстречу нам.

Тамара Григорьевна прибавила шагу. И когда она дошла до стеклянных дверей аэропорта, песня вдруг оборвалась на полуслове, а красное приветствие дети начали сворачивать на палки, за которые держали его.

Особенно заставило вздрогнуть то, что песня оборвалась, словно её перерубили.

Тамара Григорьевна в недоумении остановилась. Мы тоже.

А тут на неё наскочил какой-то черноглазый молодой человек с цветами и, отталкивая руками, закричал:

— Стойте, стойте!

Он отдал ей цветы и поправил галстук.

Увидев, что мы стоим, ребята на галерее снова развернули лозунг и запели. Они размахивали руками, словно у них прибавилось задору и радости. И пели всё громче.

А человек, отдавший Тамаре Григорьевне цветы, шурша плащом, тоже размахивал руками и что-то ей объяснял. А она объяснила нам:

— Оказывается, манифестация разрешается только на время встречи. Пока я иду от самолёта до дверей аэропорта. А едва я перешагну порог, дети должны убрать плакат и оборвать песню. Как только я войду в дом, встреча кончилась. Понимаете? За этим следят полицейские.

У дверей действительно стояли полицейские в чёрных фуражках с золотыми шнурками. Они ждали, пока мы войдём. Один даже открыл дверь.

— Дадим детям допеть, — сказала Тамара Григорьевна.

Мы не двигались с места.

Полицейские внушительно смотрели на нас. А мы стояли. А дети пели. Тамара Григорьевна плакала. Она стояла, прижимая цветы к груди и глядя на детей, и по щекам её текли слёзы. Дети пели.

Мы стояли как бы на разных берегах. Годы, беды, неправда, жестокость разделяли их. Мы стояли и думали, что, хотя прочного моста между берегами нет, мы уже стоим рядом и песня перелетает с берега на берег.

И очень хотелось построить этот мост.

Человек с Уолл-стрита

Он бежит через весь Нью-Йорк.

Ещё только мусорщики сметают в совки сор с узких улиц, ещё только развозят по киоскам утренние газеты, а он уже далеко от дома. Его дом — на улице, где живут негры, только негры. Здесь много негров, в Нью-Йорке, но едва ли не все они живут в одном месте, которое называется Гарлем. Там и река течёт чёрная, вся в мазуте… Её тоже называют Гарлем.

И вот оттуда ему надо пробежать больше ста улиц…

Конечно же, он встаёт очень рано и сразу отправляется в путь.

В других городах на рассвете поют птицы. Но в Нью-Йорке мало деревьев. Они такие крошечные, хилые среди высоченных домов, а небо так далеко, что птицы сюда не спускаются.

В Нью-Йорке на рассвете поёт Стэнли.

Он чирикает, как воробей. У него лёгкие ноги и быстрые руки. В воскресенье он опять купит разноцветное мороженое у тётушки Айрин.

Тётушка Айрин перекатывает свою будку с угла на угол по всему Гарлему. Она и сама как будка. Такая толстая. А голос у неё, как у самого рослого полисмена. Она кричит и зовёт к себе детей. Но можно и не кричать. На каждом углу есть дети, которые хотят мороженого. На каждом углу будку тётушки Айрин облепляют курчавые девчонки и мальчишки. Их глаза впиваются в жёлтые, зелёные и красные шарики, холодные шарики в хрустящих кульках из вафли.

Всем хочется мороженого, но не у всех есть центы.

А у Стэнли они бывают.

Вы спросите — откуда? О, Стэнли — человек с Уолл-стрита, а Уолл-стрит — самая богатая улица не только Нью-Йорка, но и всей Америки. Он там работает, Стэнли. Да! И он ест мороженое не только глазами.

Вот об этом-то он и поёт ранним утром, пока ноги несут его по улицам.

Он бежит, а в стороне, среди стен, иногда мелькнёт блескучая жирная вода, дымный пароходик, моторная лодка. Река Гарлем кончилась, она перешла в Восточную реку, которая теперь тянется сбоку. Нью-Йорк стоит на острове. Все его самые высокие дома стоят на острове Манхэттэн. Домам тесно. И поэтому они лезут вверх, в небо, сдавливая, сжимая улицы, как тиски. Для улиц нет места, всё дома и дома. Небоскрёбы. Магазины, гостиницы, кино, снова магазины…

Скоро и Уолл-стрит… Там тоже высокие дома. Но нет ни магазинов, ни кинотеатров, ни кино. Только банки и конторы. И ещё биржа. В банках лежат деньги. В конторах их считают. А на бирже…

Вы не знаете, что такое биржа?!

Биржа — это зал, огромный, как стадион! И в зале всегда полно народу. И все шумят так, что потерялся бы и голос тётушки Айрин, попади она туда. Все лезут друг на друга и размахивают руками.

Одни продают, другие покупают…

Что? Всё! Заводы и фабрики, реки и леса, железные дороги и аэродромы, универмаги и аптеки, шахты и сады. У кого есть что продавать, тот и продаёт. А у кого есть деньги, тот покупает.

Сегодня дороже одно, завтра — другое; вот почему на бирже каждый день кутерьма. Кто богатеет, а кто разоряется.

Главное — успеть на биржу вовремя. Стэнли торопится. Ведь у него тоже дела на бирже. Вот наконец появляются мрачные, серые махины банков и контор, домов, где никто не живёт. Только молчаливые деньги. Если б они могли разговаривать, они б рассказали, как плачут в Гарлеме, когда приходится отдавать последнее. Но деньги молчат. За них кричат люди.

Уф! Успел раньше других мальчишек. Стэнли встаёт у дверей биржи. И ждёт.

Стэнли не заходит внутрь. Но он знает, что там, в