Старый чудак - Дмитрий Михайлович Холендро

— Это спутник! — сказал Марселино громко.

А Эрнандес прибавил:

— Эй, Лопес! А почему он не делает: «Бип, бип, бип»? Вот здорово было бы! «Бип, бип, бип»!

— Но, сеньор полицейский, — сказал Лопес, — может быть, это американский спутник? Ведь у меня ничего не написано. Посмотрите ещё раз!

— Американский? — прошептал полицейский прямо в лицо Лопесу. — Ты слышишь, что они это слово даже говорят по-русски: «Спут-ник»! Пусти меня.

Он шагнул в магазин, открыл сзади витрину и сорвал и луну и шарик. Только бумажные звёзды сиротливо остались висеть, качаясь на ниточках.

— Разойдитесь! — крикнул Кункес, выходя из магазина. — Ваш спут-ник улетел.

Но толпа молчаливо стояла на месте. Потом люди стали заходить в магазин Лопеса и покупать кто фигурку гаучо, кто ослика с дровами, кто матерчатую ламу, кто платок с рисунком окрестных гор и водопадов. Люди покупали и повязывали платки вокруг шеи. И прикалывали фигурки гаучо и осликов к своим пиджакам и рубашкам. И так гуляли по главной улице Ла-Фальды.

А два старика стояли напротив магазина и ухмылялись.

Берега

Африканцев завезли в далёкую Америку торговцы рабами. Каких-нибудь сто — сто пятьдесят лет назад белые охотники рыскали по джунглям Африки и ловили безоружных чёрных людей, как животных. Невольников связывали цепями и сгоняли в трюмы кораблей.

Долго корабли качало и швыряло на тяжёлых волнах. Бессчётные дни и ночи шли они куда-то, в тёмном трюме, никто не знал куда. Счёт дням был потерян. И когда рабов выводили на палубу, их глазам открывались другие незнакомые берега. Это была земля Америки. Чёрные рабы стали выращивать на ней белый хлопок. Кнут надсмотрщика полосовал их спины кровью.

А улицы Нью-Йорка подметают на раннем рассвете черноголовые юноши со смуглой кожей. Город ещё тих и пуст. Только скребут мётлы и щётки да шуршат струи воды из длинных шлангов. Юноши тихонько напевают испанские песни.

Это пуэрториканцы. Они приехали с берегов маленького острова Пуэрто-Рико — бывшей испанской колонии. Там для них не нашлось ни работы, ни угла в доме под тростниковой крышей. Многие были бы рады уехать назад или ещё куда-нибудь бежать, но не на что. Самая чёрная и дешёвая работа достаётся в Нью-Йорке пуэрториканцам, платят мало.

И вот они метут улицы, подбирают мусор. Грустно звучат испанские голоса в полутьме рассвета, когда солнце едва золотит вершины небоскрёбов.

Есть в больших городах Америки итальянские кварталы, где пекут пироги с мясом и помидорами, знаменитую итальянскую «пиццу».

А один раз я видел, как уходил большой теплоход из Голландии.

На всех его палубах стояли юноши и девушки и махали косынками и беретами. А по длинной панели причала, над бетонным обрывом, над морем двигалась за теплоходом толпа плачущих матерей. Они то отвечали на прощальные взмахи с теплохода, то прикладывали свои руки к глазам. Не было ни музыки, ни песен… Только шаркали по бетону подошвы многих сотен материнских ног да издалека раздавался чей-то вскрик.

Голландия — маленькая страна. Поля её тесны, города едва не смыкаются плечами. Кажется, дома перебегают из города в город. Мало места в Голландии для голландцев. И дочери и сыновья её уезжают в далёкие края на заработки, а иногда — на всю жизнь.

Но в каждой стране, где деньги правят жизнью, есть много своих бедняков, и приезжим живётся хуже всех. Может быть, потому они никогда не забывают покинутой родины. Никогда не расстаются с надеждой вернуться под её небо. Видят её во снах. Поют её песни. И бывают так рады каждой встрече с земляками…

…Мы летели над Уругваем. Жёлтая и ровная полоса большой реки пересекала равнину под крылом самолёта. Крохотные, как спичечные коробки, домики скотоводов, обнесённые белыми заборами, жались к реке. Одинокие деревья кидали в их дворы сгустки теней. Во всё небо лупил режущий свет солнца, и трава внизу была блестяще-седой.

Скоро засинеет море. Океанский залив вползёт глубоко в сушу, намывая на скучные берега красный, как кирпичная крошка, песок. А потом на горизонте обрисуются фиолетовые горы с водопадами, у гор поставят свои зонты высокие пальмы, и стюардесса с улыбкой объявит, что мы прибываем в Буэнос-Айрес.

Жёлтая река внизу течёт к заливу, туда же летим и мы. До залива ещё будет Монтевидео.

Трое из нас — профессор медицины из Ленинграда, поэт из Москвы и учительница из Еревана — летят в Уругвай, в Монтевидео. Там они выйдут, а мы полетим дальше. Скоро посадка.

Тамара Григорьевна, армянская учительница, волнуется больше всех. В Уругвае живёт много армян. Ей предстоит встреча с людьми, которые родились и выросли за десятки тысяч километров от горы Арарат, от озера Севан, но говорят на армянском языке.

Старые жители Советской Армении ещё помнят, как по ночам полыхали армянские деревни и слетали головы крестьян и их детей под ночными ударами кривых турецких сабель. Турецкие банды тех времён врывались в Армению из-за горной реки.

Султан и царь стравливали народы-соседи, отводя их мысли от истинных виновников всех бед.

Сейчас сёла под Араратом мирно работают и спят, не опасаясь, что из-за реки раздастся разбойничий конский топот и факелы подожгут посевы…

Но много армян, покидая сожжённые дома и свежие могилы, в те времена успели переселиться далеко от родины. В Греции, во Франции, в Южной Америке живут дети этих беглецов.

Есть большая армянская колония и в Монтевидео.

Отсюда в Ереван приходят тоскливые письма. Из Еревана родные шлют сюда армянские книги, сборники стихов, детские сказки, почтовые марки с родной земли.

Тамару Григорьевну особенно беспокоят дети. Дадут ли ей побывать в школе, где учатся армяне? Власти капиталистических стран не очень поощряют такие встречи. Ещё бы! Как бы под видом заботы о земляках, под видом детских книжек с картинками гости не завезли «коммунистическую заразу»!

Ровно гудят моторы самолёта…

— Вы знаете, — говорит Тамара Григорьевна, — я везу детям футбольный мяч и веточки наших тополей…

Вдруг она спохватывается, не разъехались ли уругвайские ребята на каникулы! Ведь сейчас лето!

Мы смеёмся:

— У нас лето, а здесь зима!.. Самое школьное время!

Здесь, на другом конце земли, всё наоборот. В июле — зима. Но близко экватор, и нет снега… В январе, наверно, эта степь совсем выгорает и выглядит ещё пустыннее.

Сначала в одно окно, затем в другое вплывает море. Зажигаются сигнальные лампочки. Пассажиры пристёгиваются ремнями к креслам. Мы идём на посадку.

Тамара Григорьевна приникает к окну самолёта. И мы тоже смотрим, как бетонная дорожка