Магус. Братство - Арно Штробель
— Я понимаю ваши опасения, — начал он. — Но мы ничего не добьёмся, если будем прятаться. Лишь тот, кто говорит открыто, способен донести свою мысль до других.
Он обвёл взглядом лица за столом и продолжил — тихо, но твёрдо:
— А наш посыл таков: Бог не закован в правила, выработанные людьми иной эпохи — с их ограниченным кругозором и презрением к человеку. Не может быть угодно Богу, чтобы догматы почитались незыблемой истиной, способной лишь подчинять и угнетать. Бог — это Любовь. А Любовь — это понимание. Вот наш посыл. Наша католическая церковь — это церковь понимания. Церковь для людей.
Глава 29.
17 февраля 1970 года — пригород Мадрида.
Священник Гиль-Роблес завершил проповедь — спокойно, почти вполголоса:
— Именно поэтому я выступаю за католическую церковь для людей. За церковь, которая не станет мучить тех, чьей любви она взыскует. За церковь, которая облегчает страдание — и даёт людям возможность, если в том будет нужда, самим позаботиться о том, чтобы не рожать детей, которых они не в силах прокормить.
Глава 30.
18 февраля 1970 года — Энна, Сицилия.
Прихожане расходились неспешно — как каждое воскресенье после службы, прощаясь с пастырем у паперти. Священник стоял на ступенях церкви и пожимал руки, обменивался негромкими словами. Но один человек не уходил.
Даниеле — фермер лет пятидесяти — переступал с ноги на ногу чуть поодаль, нервно и виновато, точно школьник, которого вот-вот призовут к ответу.
Когда последняя семья откланялась, священник повернулся к нему.
— Сын мой, скажи мне: почему ты не подходишь к причастию?
Глаза Даниеле расширились.
— Но вы же знаете… — он смущённо опустил взгляд. — Я ведь разведён.
Священник покачал головой и мягко положил руку ему на плечо.
— В моей церкви никто не лишит тебя причастия. Ступай домой — и жди следующей службы с радостью. В следующий раз я расскажу вам всем больше о моей церкви.
Глава 31.
1 марта 1970 года — Кимберли.
Прошло почти три недели с того странного дня. С той беседы с Куртом Шоллером, которая оставила в душе Эвелин такие глубокие борозды. Его руки на её плечах — их мягкое, почти невесомое давление — она ощущала снова и снова, стоило лишь закрыть глаза. Это повторялось каждый день.
С тех пор они виделись лишь пару раз — и всякий раз в присутствии Фридриха. Эвелин украдкой наблюдала за адвокатом, ловила его взгляд, надеялась уловить хоть что-то — хотя и сама не могла бы сказать, чего именно ждёт. Шоллер держал себя так, будто того дня не существовало вовсе. Приветствия — безупречно вежливые, холодные, как мрамор, — и тотчас всё внимание устремлялось к Фридриху.
Несколько дней назад она едва не набрала его номер. Почему он так поступил? Зачем притворялся другом, проявлял участие — и исчез, словно её нет на свете? Рука уже тянулась к телефону, но Эвелин опустила трубку, не успев снять. Замужняя женщина не звонит мужчине только потому, что он однажды коснулся её плеч и доверил ей некую тайну, в которую она сама уже почти не верила. Тем более — жена Фридриха фон Кайпена.
В то утро Фридрих неожиданно уехал в Германию. Двухдневная поездка — цель не названа, причины скрыты молчанием. Заседание совета исключалось: Ханс, Крёмер и Курт Шоллер оставались в Кимберли.
Доктор Фисслер давно уже не появлялся на заседаниях. После ссоры с Фридрихом он отстранился от дел Братства окончательно и бесповоротно — словно захлопнул дверь и выбросил ключ. Его место занял бывший «помощник» — человек, который, подобно Хансу, с первого дня посвятил себя Братству без остатка и следовал за Фридрихом с беспрекословностью тени. Имя доктора при Фридрихе произносить не дозволялось. Вернер Фисслер был вычеркнут — так, будто его никогда не существовало.
Лишь с Эвелин старик не прервал связи. Они встречались тайно, и при каждой встрече Вернер неустанно убеждал её забрать мальчиков и бежать — от этого человека, из этой страны. На последнем свидании, три дня назад, Эвелин сама невольно подлила масла в огонь его доводов: она рассказала ему о том дне с Куртом Шоллером. Ей нужно было выговориться — а врач был единственным, кому она доверяла.
Вернер слушал не перебивая. Только изредка кивал — мягко, почти незаметно, — когда она замолкала, подбадривая продолжать. Когда рассказ иссяк, Фисслер помолчал и тихо произнёс:
— Эвелин, я рад за тебя.
Затем поднялся и ушёл раньше, чем она успела спросить, что он имеет в виду. Он стал другим в последние недели, — думала она, глядя ему вслед. Странным. И очень старым.
Не прошло и часа после отъезда Фридриха, когда зазвонил телефон. Шоллер. Он сказал, что ему необходимо увидеться, — и не принял никаких возражений. Эвелин, резче, чем намеревалась, потребовала оставить её в покое. Спросила, как он смеет: сначала терзать её самыми личными вопросами, а потом неделями смотреть сквозь неё, словно она пустое место.
Бесполезно. Он назначил время — и повесил трубку.
Теперь она сидела на веранде и ждала. Сердце билось чаще, чем следовало, и она разозлилась на себя за это. Взять себя в руки. Только собралась переключить мысли на что-нибудь другое, как его машина остановилась у ворот, вздымая рыжее облако пыли над дорожкой.
Он вышел — без приветствия, стремительно поднялся по ступенькам. Встал перед ней, поднял с кресла, взял обеими руками за руки. Долго смотрел ей в глаза — дольше, чем было прилично, дольше, чем она могла выдержать.
Наконец тихо произнёс:
— Потому что я тебя люблю.
Несколько секунд слова не складывались ни в какой смысл.
— Что? — только и смогла прошептать она.
— Твой вопрос, Эвелин. Ты спрашивала, почему я хочу тебе помочь. Вот ответ. Потому что я тебя люблю.
Она резко вырвала руки, шагнула к перилам веранды и вцепилась в деревянные поручни, уставившись на песчаную дорожку внизу.
— Вы сумасшедший.
Его руки снова легли ей на плечи — в точности как тогда, три недели назад. Он мягко развернул её к себе.
И вдруг их губы встретились.
Эвелин не сопротивлялась. Сначала — неподвижно, словно оцепенев, не отвечая на поцелуй. Но потом её руки сами обвили его шею — будто жили собственной, неподвластной
