Внезапная смерть (ЛП) - Розенфелт Дэвид

Шиллинг сидит на полу в дальнем углу комнаты, направив на меня пистолет. Ему двадцать пять лет, он афроамериканец, ростом метр девяносто, весом сто пять килограммов, с харизматичной, похожей на Али, красивой внешностью. Но сейчас он кажется измученным и разбитым, будто его следующим шагом может стать то, что он направит пистолет на себя. Когда я видел его по ESPN, он благодарил жену, товарищей по команде и Бога за то, что они помогли ему добиться успеха, но сейчас он не выглядит слишком благодарным.

— Сколько их там? — спрашивает он.

Зачем? Неужели он настолько бредит, что думает, будто сможет пробиться с боем?

— Достаточно, чтобы вторгнуться в Северную Корею, — говорю я.

Он слегка поникает, будто это окончательное подтверждение того, что его положение безнадёжно. Я внезапно чувствую прилив жалости к нему — что совсем не то чувство, которое я обычно испытываю к обвинённому в убийстве, направляющему на меня пистолет.

— Что здесь происходит, Кенни?

Он слегка кивает в сторону коридора.

— Посмотри там. Вторая дверь налево.

Я иду по коридору, как он сказал, и вхожу в комнату, похожую на гостевую спальню. Там пять или шесть обычных переездных коробок, три из которых открыты. Я не уверен, что именно я должен искать, поэтому я трачу несколько секунд, чтобы осмотреться.

Я замечаю пятно под дверью шкафа, и меня охватывает чувство дурного предчувствия. Я нехотя открываю дверь и заглядываю внутрь. Я вижу торс, сложенный пополам, с большим красным пятном на спине. Мне не нужен Эл Майклс, чтобы сказать, что это Трой Престон, принимающий «Джетс». И мне не нужно, чтобы кто-то говорил, что он мёртв.

Я возвращаюсь в гостиную. Кенни не двигался.

— Это не я, — говорит он.

— Ты знаешь, кто это сделал?

Он просто качает головой.

— Что мне, чёрт возьми, делать?

Я сажусь на пол рядом с ним.

— Слушай, — говорю я. — У меня будет миллион вопросов к тебе, а потом мы должны будем придумать, как лучше тебе помочь. Но сейчас нам нужно разобраться с ними. — Я указываю на улицу, на случай, если он не понял, что я говорю о полиции. — Так это не решается.

— Я не вижу другого пути.

Я качаю головой.

— Ты сам знаешь, что это не так. Ты попросил меня… я — адвокат. Если бы ты собирался идти до конца с боем, ты бы попросил священника.

На его лице страх — как маска.

— Они убьют меня.

— Нет. С тобой будут хорошо обращаться. Они не станут ничего предпринимать… здесь же все СМИ. Мы выйдем вместе, и тебя возьмут под стражу. Потребуется время, чтобы оформить тебя в системе, и я, вероятно, увижусь с тобой только завтра утром. До тех пор ты ни с кем не разговариваешь — ни с полицией, ни с парнем в соседней камере, ни с кем. Ты понял?

Он неуверенно кивает.

— Ты поможешь мне?

— Я помогу тебе.

Это не совсем ложь. Я ещё не решил, браться ли за это дело, но на данный момент я помогу ему пройти через начальный этап. Если я решу не защищать его — что в основном означает, если я поверю, что он виновен, — я помогу ему найти другого адвоката.

— Они не дают мне поговорить с женой.

Похоже, он пытается оттянуть неизбежную сдачу.

— Где она? — спрашиваю я.

— В Сиэтле, у матери. Сказали, она вылетает обратно. Они не дают мне поговорить с ней.

— Ты поговоришь с ней, но не сейчас. Сейчас время заканчивать это.

Я говорю это как можно твёрже, и он со вздохом смирения встаёт.

Я выхожу первым, как было условлено, и делаю знак Дессенсу, что Кенни следует за мной без оружия. Всё проходит гладко и профессионально, и через несколько минут Кенни зачитывают его права и увозят в участок.

Ему страшно, и это правильно. Как бы ни обернулось дело, его жизнь, какой он её знал, кончена.

* * * * *

Я ЗАБИРАЮ ТАРУ из дома Кевина. Она выглядит немного обиженной, что я её бросил, но неохотно принимает моё мирное предложение в виде печенья. Чтобы ещё сильнее войти к ней в доверие, я говорю, что порекомендую, чтобы ей разрешили сыграть самой себя в фильме.

Кевин следил за событиями дня по телевизору, и мы договариваемся встретиться в офисе в восемь утра. Я начинаю привыкать к громким делам; у них своя собственная жизнь, и жизненно важно сразу взять их под контроль. А если один звёздный футболист предстанет перед судом за убийство другого, это дело заставит мои предыдущие дела выглядеть как перепалки в суде по мелким искам.

Когда я захожу в дом, меня охватывает уже знакомое чувство уюта. Два года назад, после смерти отца, я вернулся в Патерсон, штат Нью-Джерси, чтобы жить в доме, где вырос. За исключением спасения и усыновления Тары из приюта для животных, возвращение в этот дом — лучшее, что я когда-либо делал. Я почти не менял интерьер; дом уже был прекрасно обставлен воспоминаниями и эмоциями, которые вижу и чувствую только я.

Я едва успел поставить замороженную пиццу в духовку, когда звонит Лори из Финдли. Такова была интенсивность сегодняшних событий, что я не думал о ней несколько часов.

— Ты в порядке? — спрашивает она. — Я видела по телевизору, что случилось. Я звонила тебе на мобильный весь день.

Я оставил свой мобильник в чемодане, который авиакомпания доставила, и он в гостиной.

— Я в порядке. Но, возможно, у нас появился новый клиент.

— Это правда, что тело жертвы было в его доме? — спрашивает она.

— В шкафу, — подтверждаю я.

— Звучит довольно улично.

— Именно поэтому ты должна вернуться домой и найти такие доказательства, которые позволят мне проявить мою судебную гениальность.

— Я вернусь завтра, — говорит она. — Я ужасно скучала.

Я позволяю этим словам мягко прокатиться по мне, словно словесный массаж. Я знаю, что она любит меня, но у меня есть постыдная потребность в подтверждении. По крайней мере, было бы стыдно, если бы я раскрыл это ей. Чего я не сделаю. Никогда.

— Ты хорошо провела время? — спрашиваю я.

— Это был удивительный опыт, Энди. Это люди, которых я не видела и о которых не думала более пятнадцати лет. И через пять минут все воспоминания вернулись… я даже узнала их манеры. Это заставляет меня задуматься, почему я отрезала себя от них… почему мы никогда не оставались на связи.

Отец Лори был полицейским в Финдли, но решил уехать на более высокооплачиваемую работу на Восток, в Патерсон, что считалось «большим городом». Он умер пять лет назад, и я никогда не встречал его, но Лори говорит, что он считал тот переезд самой большой ошибкой в своей жизни. Не припомню, чтобы она когда-либо говорила мне, разделяет ли она эту точку зрения.

Мы ещё немного говорим о восстановлении связей со старыми друзьями; она знает, что я прекрасно понимаю это из-за моего опыта возвращения в Патерсон.

— Интернет — это способ оставаться на связи, — говорю я. — Электронная почта упрощает общение, и в разговоре нет неловких пауз.

Она, кажется, не убеждена, более того, кажется смутно обеспокоенной. Я мог бы спросить её об этом честно и прямо, но это потребовало бы слишком сильного изменения стиля. Поэтому вместо этого я меняю тему.

— Если мы возьмёмся за это дело, мы не сможем уехать в отпуск.

Мы говорили об отпуске.

— Ничего страшного, — говорит она, и я снова слышу тот тон, который не узнаю как Лори. Это неискреннее заявление в неискреннем разговоре. Я не знаю почему, и уж точно не знаю, хочу ли я это выяснить.

Я встаю очень рано утром, чтобы долго выгулять Тару. Она энергично бежит по маршруту — виляя хвостом и обнюхивая каждый шаг. Мы ходили этим путём тысячу раз, но каждый раз она получает свежее удовольствие от видов и запахов. Тара — не из тех собак, которые говорят «бывали, знаем», и я восхищаюсь этой чертой и завидую ей.

Когда я одеваюсь, чтобы идти в офис, я просматриваю, что СМИ говорят о деле Шиллинга. Сообщается, что Шиллинг и Престон были вместе в ночь исчезновения Престона и что свидетели утверждают, что в последний раз Престона видели, когда Шиллинг подвозил его домой.