Глубокий шрам - Арно Штробель
Пока Макс слушал напарника, он успел порыться в сети и отыскать в поиске по картинкам то, что искал.
— Думаю, вопрос о том, были ли Пассек и Винкель знакомы, отпадает сам собой.
Щелчком мыши он отправил снимок на печать и положил лист перед Бёмером. На фотографии улыбающийся Пассек стоял напротив очень красивой женщины; лицо её показалось Максу знакомым, а подпись подтверждала: Мириам Винкель. Оба — в вечерних нарядах, с бокалами шампанского.
— Благотворительный приём, года три назад. И, судя по всему, беседа у них весьма оживлённая.
Бёмер мельком взглянул на снимок и резко поднялся.
— Поехали. Нанесём господину Пассеку визит.
Когда журналист открыл им дверь виллы, особого удивления на его лице не отразилось.
— Доброе утро, — начал Макс. — У нас к вам ещё несколько вопросов.
Пассек кивнул.
— Проходите.
В чистой одежде он выглядел другим человеком — и всё же усталым и подавленным, будто почти не спал ночью. Едва он закрыл за ними дверь, по широкой лестнице спустилась его жена и встретила их серьёзным взглядом.
На ней был облегающий тёмно-серый костюм, в котором она казалась ещё стройнее, чем накануне. Светлые волосы сегодня свободно лежали на плечах — и она выглядела моложе, женственнее. И всё же её окутывала аура неприступности.
— Доброе утро. Ещё очень рано. Похоже, чужая частная жизнь вас мало заботит.
Макс поднял руку, взглянул на часы и качнул головой.
— Почти девять. По-моему, вполне приемлемое время для нескольких вопросов.
Беата фон Браунсхаузен сошла в холл и остановилась перед ними.
— Вам о чём-нибудь говорит имя Мириам Винкель? — спросил Макс.
В ту же секунду он уже не сомневался: Пассек знал актрису. Лицо журналиста дрогнуло едва уловимо — и окаменело.
— Мириам Винкель? — переспросил тот. — Да, она была актрисой. Пропала чуть больше двух лет назад.
— Была? — подхватил Бёмер.
— Да, она… насколько мне известно, все полагают, что её нет в живых.
Пассеку было явно не по себе — это бросалось в глаза. Он сунул руки в карманы брюк, но Макс видел сквозь ткань, как шевелятся пальцы. Взгляд он тоже удерживал с трудом — ни на одном из них.
— Вы были знакомы лично? — Макс пристально следил за его лицом.
— Лично? Нет. А почему вы спрашиваете?
— Уверены?
Взгляд Пассека метнулся к жене, смотревшей на него с непроницаемым выражением, и вернулся к Максу.
— Да. Уверен.
Макс сунул руку во внутренний карман пиджака, вынул сложенный лист со снимком и протянул Пассеку так, чтобы и жене было видно.
— Снимку три года. Благотворительный приём. Согласитесь, очень похоже, что вы с госпожой Винкель увлечённо беседуете.
Пассек снова покосился на жену — та рассматривала фотографию с бесстрастным лицом.
— Что ж, возможно. Но это вовсе не значит, что мы были лично знакомы. На таких приёмах говоришь с кем попало. Светская болтовня. Я даже не помню этой встречи.
— А вы? — Бёмер обратился к Беате фон Браунсхаузен, и лишь тогда она оторвала взгляд от снимка.
— Подобные мероприятия меня не привлекают, увы. Там лишь одно: показать себя и посмотреть на других. Ни культуры, ни тем более искусства. В этих кругах мне неуютно. Так что мой ответ: нет, эту женщину я не знаю. Если вопрос был об этом.
— Именно об этом.
— Но на чём я настаиваю решительно — так это на том, чтобы моё имя не связывали с подобной историей. У моей семьи безупречная репутация, и всякой попытке её очернить я буду противодействовать всеми доступными средствами.
— Госпожа фон Браунсхаузен, — Макс старался не выдать, насколько ему претит тон этой женщины, — то, что вы изволите называть «подобной историей», может оказаться насильственным преступлением, в которое замешан ваш муж, — нравится вам это или нет. Репутация вашей семьи — одно, наша работа — совсем другое, и в сомнительных случаях приоритет за ней.
Зазвонил телефон Бёмера. Он отошёл в сторону, принял звонок. Макс снова повернулся к женщине, но не успел вымолвить и слова, как напарник уже закончил разговор.
— Криминалисты, — сообщил Бёмер. — В комнате — множество отпечатков пальцев госпожи Винкель. — Взгляд его остановился на журналисте. — И ваших, господин Пассек. Вы встречались вчера вечером с Мириам Винкель в той квартире?
— Нет! — На лице Пассека отразилось полное недоумение. — Я же сказал: я с ней вовсе не был знаком. И до этой самой минуты, как и все, был убеждён, что её уже почти три года как нет в живых.
Бёмер ещё какое-то время смотрел ему в глаза, затем кивнул Максу.
— Едем.
Макс не удержался — протянул Беате фон Браунсхаузен руку.
— Что ж, до свидания.
Он не ошибся: с заметным колебанием и явной неохотой она вложила свою ладонь в его — так робко, что Максу показалось, будто он сжимает кусок мёртвой плоти.
Пока Бёмер выруливал со двора, Макс достал телефон. Бёмер покосился на него.
— Ну, что скажешь?
— Пассек? Лжёт. По крайней мере, насчёт Винкель.
— Не знаю. Версия правдоподобная. Случайно встретил на приёме — отчего нет?
— Не верю. Сейчас ещё раз наберу Мартини.
— Зачем?
— Чутьё кое-что подсказывает. Хочу проверить.
— А-а, чутьё. Отточенное на университетских лекциях.
Макс пропустил колкость мимо ушей. Бёмер просто не мог удержаться: при каждом удобном случае надо было ткнуть его носом в нехватку опыта.
На этот раз пришлось долго ждать, прежде чем Дагмар Мартини наконец сняла трубку.
— Макс Бишофф, уголовная полиция Дюссельдорфа.
— А… да… доброе утро. — По голосу чувствовалось: он вырвал её из сна.
— Вам знакома актриса по имени Мириам Винкель?
Тишина. Три секунды, четыре… не слышно было даже дыхания.
— Госпожа Мартини?
Прошло ещё какое-то время, прежде чем она ответила:
— Да. Мириам была моей лучшей подругой. Почему вы о ней спрашиваете?
В точку, — подумал Макс. Чутьё не подвело.
— Итак, лучшая подруга. Есть соображения, где она могла быть всё это время — со дня исчезновения?
— Это… к чему вы клоните? — Она заговорила так тихо, что её едва было слышно. — Мириам совершенно точно мертва.
— Отчего такая уверенность?
— Потому что… Она никогда бы… Она никогда
