Лондонский матч - Лен Дейтон
Снова раздались раскаты грома, на этот раз более тихие. Гроза отступала, и сквозь облака начало просвечивать солнце.
– Я и держусь в стороне. Ведь я же сказал Дики, что не пойду на эту комиссию без подробных инструкций в письменном виде.
Вернер посмотрел на меня, полагая, что я шучу. А поняв, что это не шутка, сказал:
– Но это глупо, Берни. Тебе следует сделать так, как я. Пойди к ним и улыбайся на их приветствия, смейся над их маленькими шутками, прими у них сигарету, слушай их идиотские комментарии и старайся выглядеть послушным. А если ты откажешься? Они сразу же расценят тебя как противника. Что они подумают, если ты придешь к ним и скажешь, что Штиннес – это надувательство?
– И что же они подумают? – спросил я.
– Они тут же вытащат все самые мрачные подозрения против тебя. Кто-то из этой комиссии наверняка заявит, что ты тоже агент КГБ, который пытается спасти Брета и свести на нет те прекрасные результаты, которые может дать работа со Штиннесом.
– Я привел Штиннеса, – сказал я.
– Потому что у тебя не было другого выбора. Помнишь, некоторые люди тогда говорили, что ты действуешь очень медленно?
Он посмотрел на часы. Это были часы из нержавеющей стали, а не те золотые, которые он обычно носил.
– Ну, мне на самом деле пора.
У него еще было время, но он что-то нервничал. Вернер делал хорошие деньги на своих вполне законных банковских операциях, но почему-то всегда нервничал, отправляясь на Восток. Иногда я даже сомневался, стоило ли ему это делать.
– Где твоя машина? – спросил я.
– Не беспокойся, там совсем немного дел. Несколько подписей в подтверждение прибытия товара. Чем скорее я получу расписку, тем скорее мне переведут деньги через банковское поручение… и вообще поеду лучше на S-бане. Доберусь до Фридрихштрассе, а там всего пять минут.
– Я пройдусь с тобой до станции у зоопарка и посажу тебя на поезд, – сказал я.
Я все еще не сказал ему ничего о Фионе и детях.
– Оставайся здесь, Берни. Промокнешь.
Когда мы спустились вниз, Лизл Хенних сидела в столовой. Это была просторная комната, глядящая окнами на унылый двор. Панели и шкафы были выкрашены в кремовый цвет. Потертый линолеум у входа был прикрыт старым восточным ковром, на стенах в рамках висели офорты с изображением сцен из немецкой сельской жизни, и только одна картина резко отличалась от других. Это был рисунок Георга Грожа, на котором был обезображенный солдат, ветеран войны. Картина была исполнена ярости, злобы и отчаяния. Как раз под ней за столом у окна сидела Лизл. Ближе к полудню она всегда сидела здесь. На столе рядом с ней возвышалась обычная стопка газет. Она жить не могла без них, и горе было тому, кто пытался прервать ее чтение. Каждое ее утро было заполнено этим чтением, колонка за колонкой: новости, объявления, слухи, театр, обзоры о концертах, цены и даже реклама. Ну, а теперь она закончила читать газеты, и с ней можно было общаться.
– Вернер, дорогой, спасибо тебе за прекрасные цветы, миленький. Подойди и поцелуй свою Лизл.
Он так и сделал. Она оглядела его с ног до головы.
– На улице холодно. Ты замерзнешь в этом плаще, дорогой. Ужасная погода.
Узнала ли она одежду Вернера, в которой он всегда посещал Восточный Берлин?
– Тебе надо было надеть теплое пальто.
Она была крупная женщина, и старомодное черное шелковое платье с кружевным передом не помогало ей скрыть полноту. Ее волосы были сбрызнуты лаком, когда-то красивое лицо было очень густо, но умело накрашено, на ресницах слишком много туши. Если бы она появилась в таком виде где-нибудь на сцене, это было бы в порядке вещей, но в холодном беспощадном свете полудня это выглядело гротескным.
– Сядьте и выпейте кофе, – сказала она, сопровождая слова королевским жестом.
Вернер посмотрел на часы, но сел, как ему было сказано. Лизл Хенних защищала его еврейских родителей, а когда он остался сиротой, вырастила его, словно родного сына. Они никогда не выказывали явно свою взаимную привязанность. Был выработан такой стиль поведения: Лизл приказывала, Вернер повиновался.
– Кофе, Клара! – громко сказала она. – Zweimall, два раза!
Откуда-то из кухни послышался отзыв «девушки» Клары, которая была только немногим младше Лизл. Высочайшее приказание было принято. Лизл ела свой обычный завтрак: маленький кусочек сыра, пару вафель, яблоко и стакан молока. Если не считать нас, обеденный зал был пуст. Там было около дюжины столов, со столовыми приборами, бокалами и пластиковыми розами, но только на одном лежали льняные салфетки. Это означало, что только этот стол будет использован во время сегодняшнего ленча. Немногие из гостей Лизл приходили на ленч; как правило это были занятые люди, отсутствующие целый день, а более мелкие продавцы не могли позволить себе ленч ни у Лизл, ни где-нибудь еще.
– Ты принес мне то, что я просила? – спросила Лизл у Вернера.
– Я забыл, Лизл. Мне очень жаль. – Вернер был в смущении.
– Ну, конечно, у тебя есть более важные дела, – сказала Лизл с такой мученической улыбкой, что это было все равно, как повернуть нож в ране, нанесенной Вернеру.
– Я сейчас принесу, – сказал Вернер, поднимаясь.
– А что это такое? – спросил я. – Я доставлю тебе это, Лизл. У Вернера назначена важная встреча. Я сейчас иду на станцию у зоопарка S-бана. Что тебе принести на обратном пути?
Я-то догадывался, что ей нужно. Обыкновенный карандаш для бровей. Она считала такие карандаши основным аксессуаром для косметики. Когда болезнь суставов сделала для нее трудными прогулки по магазинам, она только Вернеру доверяла приобретение косметики в специальном магазине. Но это был такой секрет, что даже я не был в него официально посвящен. Я знал об этом только потому, что однажды услышал от Вернера.
– Вернер принесет. Это не так срочно, – сказала Лизл.
Клара внесла поднос с кофейником и с лучшими чашечками – теми, что расписаны подсолнухами, – и с коржиками в виде полумесяца на серебряном блюдечке. Клара знала, что Вернер их очень любит.
В обеденный зал вошел мужчина в коричневой кожаной куртке и в серых брюках и положил свою наплечную сумку как раз у того стола, где лежали льняные салфетки. Он улыбнулся Лизл и ушел, не сказав ни слова.
