Лондонский матч - Лен Дейтон
Я сдвинул эту гравюру в сторону и показал Вернеру, что отметины от его пулек сохранились.
– Бух! Бух! Бух! – Это Вернер имитировал выстрелы из воображаемого пистолета, метясь в то место, где когда-то висела картинка, изображавшая Шторха.
– Тебе бы надо было рассчитаться с ним, – сказал я, не называя Шторха по имени.
– Он был нацистской сволочью, – сказал Вернер без злобы.
– И он не особенно старался это скрыть, – добавил я.
Небо затянули черные облака, и пошел дождь, крупные капли громко стучали в окно, и на нем появились грязные подтеки.
– Шторх был очень хитрым, – сказал Вернер. – Он перефразировал всю нацистскую трескотню в антибританские и антиамериканские тирады. Они могли его упрятать за распространение нацистских идей, но американцы и англичане без конца всем говорили, как они верят в свободу слова. И они ничего не могли с ним поделать.
Вернер стоял у камина и крутил в руках фарфоровую статуэтку Вильгельма Телля, который был сослан сюда после того, как горничная, убирая, уронила его в раковину и разбила. Фигурку склеили, но остались коричневые полоски на ногах и руках.
Я все старался найти подходящий момент, чтобы рассказать Вернеру, что Тесса встречалась с моей женой и что она хочет забрать детей, но все никак не мог начать.
– Ты видел его? Этого герра Шторха? Ты его встречал?
– Он снова женился, – ответил Вернер. – На вдове часовщика, у которого мастерская в Мюнхене.
Вернер был в темно-сером пиджаке и вельветовых брюках, которые немцы называют манчестерскими. На нем была зеленая рубашка и зеленый галстук из полиэстера, на котором были изображены красные лошади. Я знал, что у него назначена встреча на вторую половину дня с банковскими работниками из Восточного блока. Но даже если бы он мне этого не сказал, я все равно догадался бы, куда он идет, потому что он всегда одевался так по-пролетарски, если отправлялся туда. Его длинное черное пальто с каракулевым воротником, отлично сшитые шерстяные костюмы, не говоря уже об обуви, слишком сильно бросались бы в глаза на улицах Восточного Берлина.
– Полагаю, что Шторх теперь угомонился.
– Он здорово тебя допекал, – напомнил Вернер.
– Ну, я бы этого не сказал.
– А эти дополнительные домашние задания, а вызовы к доске, где он заставлял тебя решать геометрические задачи.
– Это было для меня очень полезно. За эти два года я хорошо выучил математику. Отец был просто изумлен.
Блеснула голубым светом молния, и раздался удар грома.
– И все-таки старый Шторх тебя изводил.
– Он ненавидел англичан. Его сын был убит в ливийской пустыне. Он говорил ребятам из старшего класса, что англичане расстреливали пленных.
– Но это пропаганда, – сказал Вернер.
– Не надо щадить мои чувства, Вернер, – ответил я. – Мы с тобой знаем, что ублюдки есть повсюду.
– Но Шторх никогда не щадил твоих чувств.
– Я был единственный англичанин, на котором он мог отыграться.
– Я никогда не слышал, чтобы ты сказал хоть одно плохое слово о старом Шторхе.
– Он был старый тугодум и подонок, – ответил я. – Ему надо было помнить, что, если я скажу моему отцу, что он был штурмовиком, он вылетит с работы. Но он совсем не понимал этого.
– Мне все-таки надо было донести на него, – сказал Вернер.
– Ты ненавидел его даже больше, чем я.
– Помнишь, как он распространялся насчет еврейских спекулянтов и смотрел все время на меня.
– А ты сказал, не смотрите на меня, мой отец был могильщиком.
– А когда наш старый историк герр Гроссман заболел, Шторх вел уроки истории.
Длинный раскат грома прозвучал снова. Гроза шла над городом, продвигаясь в сторону Польши. Вернер сказал со злобой в голосе:
– Все, что Шторх знал из истории, он почерпнул из нацистской пропаганды. Что из-за еврейских спекулянтов Германия проиграла войну и они же разрушили ее экономику. Директор школы ни в коем случае не должен был поручать уроки истории такому расисту, как этот Шторх.
– Мне кажется, я знаю, что ты сейчас собираешься сказать, Вернер.
Вернер сел на стул, улыбнулся мне и, несмотря на то, что я знал, о чем он заговорит, все-таки начал:
– Он нам рассказывал на уроке истории об одном самом большом негодяе. Уже будучи богатым, тот в несколько месяцев еще больше разбогател. Взял кредит в центральном банке и приобрел угольные шахты, частные банки, бумагоделательные фабрики и газеты. А потом выплатил долг в банк такими девальвированными деньгами, что это вообще ничего ему не стоило.
– Похоже, что ты просмотрел энциклопедию, Вернер, – сказал я. – Гуго Штиннес, да? Я и сам вспоминал о нем на днях.
– Почему же тогда этот русский шпион выбрал себе такое кодовое имя, и почему оно было принято в КГБ?
– Очень хотелось бы знать, – кивнул я.
– Гуго Штиннес был немецким капиталистом, классовым врагом, одержимым ненавистью к большевикам. Что за злая шутка, когда для русского кагэбиста выбирают такое имя?
– А какого типа человек мог бы его выбрать?
– Только очень, очень убежденный коммунист, – ответил Вернер. – Человек, которому абсолютно доверяют его хозяева из КГБ, зная, что он не будет поддаваться влиянию этого имени.
– Ты только сейчас так подумал?
– Думал и раньше, потому что это очень странный выбор для коммунистического агента. А теперь подумал об этом снова, когда так много зависит от его лояльности. И я очень обеспокоен.
– То же самое и я, Вернер.
Вернер помолчал, а потом мизинцем почесал густые брови.
– Когда нацистская партия откомандировала доктора Геббельса в Берлин, чтобы открыть там их первый офис, они использовали тот маленький подвал на Потс-даммерплац, который принадлежал дяде Шторха. Это была вонючая дыра, и сами нацисты называли ее «опиумный притон». Говорят, что дядюшка Шторха ничего с них не брал, и в знак благодарности они дали Шторху работу в партии.
Я смотрел, как дождь промывает крыши соседних зданий. Крыши были изогнутые, горбатые и покрыты черепицей, словно в иллюстрациях к «Ганзель и Гретель». Я больше не думал о старом Шторхе. Я спросил Вернера:
– Почему ему было не использовать свое настоящее имя, Садов. И зачем вообще надо было брать немецкое имя? А если и немецкое имя, то почему именно Штиннес?
– Здесь возникает много вопросов, – ответил Вернер, когда я отвлек его мысли от Шторха. – Если Штиннес был подсунут только для того, чтобы давать нам фальшивую информацию, то эта дама, Миллер, имела задачу только поддерживать задуманный трюк.
– В это нетрудно поверить, Вернер, – ответил я. – Особенно теперь, когда мы знаем, что она не утонула в
