Лондонский матч - Лен Дейтон
– Обо всем деле? Она забирала тот материал из автомобиля во время большого приема в Ваннзее. Может быть, она хотела, чтобы ее арестовали? А мы-то были так довольны собой, что хорошо все разработали. И то признание, которое она сделала тебе, может, и это было подстроено?
– Чтобы впутать Брета? Да, Миллер одурачила меня, Вернер. Я поверил всему, что она мне сказала о двух кодовых именах. Я вернулся в Лондон, убежденный, что в лондонском Центре есть другой агент. Я ослушался приказа. Поехал и поговорил с Брамсом Четвертым. И был убежден, что кто-то в лондонском Центре, возможно, Брет, является агентом КГБ.
– Но все это теперь так и выглядит, – сказал Вернер. Он был, как всегда, очень добр и видел, как я расстроен.
– Именно я на это клюнул. Но больше никто не попался и не был одурачен. Дики отвернул нос от этой мысли, а Сайлес Гонт просто рассердился, когда я ему об этом сказал. Я даже начал думать, что кто-то наверху покрывает все это. А правда заключалась в том, что они не были одурачены ею и ее рассказом, а я был одурачен.
– Не обвиняй себя, Бернард. Они ее не видели. Она может быть убедительной, я знаю.
– Она меня одурачила. У нее были никотиновые пятна на пальцах, но не было сигарет! У нее пальцы были в чернилах, но авторучки у нее не было! Она утонула, а мы не нашли ее тела. Как мог я быть таким дураком! Клерк из Восточного Берлина, конечно. Все в лондонском Центре были правы, один я не прав. Я в скверном положении, Вернер. У меня больше опыта оперативной работы, чем у каждого из них. Я должен был видеть ее насквозь. Вместо этого они заставили меня делать все, что им было нужно.
– Это не совсем так, Берни, и ты сам это знаешь. Сайлес Гонт и Дики и все остальные не спорили с тобой и не высказывали своих соображений. Они не поверили твоей версии, потому что им было непривычно поверить в такое.
– И тогда Пош Хэрри передал мне документ, чтобы поддержать версию о том, что в лондонском Центре есть скрытый агент.
– Ты же не хочешь сказать, что и Пош Хэрри вовлечен в это дело?
– Нет, конечно. Пош Хэрри просто тщательно выбранный посредник. Мы сами иногда используем его в таких же целях. Это скорее всего идея Фионы.
– Они разработали чертовски запутанный сценарий, – сказал Вернер, растирая руками лицо. – Ты уверен, что сейчас все правильно себе представляешь? Зачем было им идти на такие трудности? Когда ты забирал Штиннеса из Мехико, тебя чуть не застрелили? Человек КГБ из посольства был застрелен.
– Это была случайная стрельба, Вернер. Павел Москвин, вот кто заставил меня немного пострадать в Восточном Берлине. Если Штиннес тайный агент, то за ним стоит Москвин. Я не могу этого доказать, конечно, но Москвин – это такой твердолобый партиец, которых Москва использует для того, чтобы следить за всеми важными учреждениями и направлять их работу.
– Ты думаешь, Москвин внедрил его без всяких контактов с руководством, через офицера связи или письменно?
– Отшельники – так русские называют агентов, чье истинное лицо известно лишь двум-трем людям на самой вершине руководящей структуры. Единственное письменное свидетельство с его подписью крепко заперто в сейфе в Москве. Часто, когда такой человек умирает, презираемый и неоплаканный, даже его ближайшим родственникам, жене, мужу, детям, не говорят истины.
– Но Штиннес бросил жену. У него даже была ссора с ней.
– Да, – сказал я. – И это убедило меня, что он на самом деле хочет перейти на Запад. И ссора была подлинной, а его рассказ лживым. Я полагаю, мы должны допустить и такую возможность.
– Значит, ты считаешь, что Штиннес относится к отшельникам?
– Для них отшельничество не является столь уж необычным, Вернер. Коммунизм всегда возводит секретность в систему, это его метод, в нем ниспровержение всего. Секретные коды, скрытые имена, тайные чернила, запрет агенту контактировать более чем с двумя другими агентами, чтобы, в случае провала, свести потери к минимуму. Все это не относится только к русским, это отличительная черта любой коммунистической страны. И в этом состоит некоторая привлекательность мирового коммунизма для отчаявшихся одиночек. Если моя догадка верна, Москвин и есть тот единственный человек, которому известна вся эта история. Они наверняка не сказали всю правду команде захвата, которая была в прачечной. И причина была в том, что, если хотя бы еще один человек знал правду, это могло бы увеличить риск раскрытия Штиннеса.
– Человек, приносящий себя в жертву? Что, Штиннес действительно такой? – спросил Вернер. – Я-то расценивал его просто как упрямого и амбициозного человека. Я сказал бы, что Штиннес относится к таким людям, которые посылают на самопожертвование других, а сами остаются позади и делают на этом карьеру.
Вернер высказал как раз то, что мне было труднее всего примирить с реалиями жизни. Именно тогда, когда Штиннес начал свои разговоры о переходе на Запад, я почувствовал, как трудно верить в его искренность. Люди из КГБ, типа Штиннеса, не переходят на Запад и не становятся ни предателями, ни агентами, ни теми, кто обречен провести остаток дней в безвестности, не отмеченный наградами, вне всякой иной деятельности. Как сказал Вернер, Штиннес был из тех, кто посылает других людей испытать эту судьбу.
– Когда он потребуется Москве обратно, она найдет способ его вернуть, – сказал я.
– Готов принять твою версию, – неохотно сказал Вернер, – но многих других ты убедить не сможешь. Им нравится то, что они имеют сейчас. Ты говоришь, что лондонский Центр практически списал Брета. Комиссия по Штиннесу работает вовсю. Если то, что ты говоришь о Штиннесе, правда, то они получат тычок в лицо, приличный тычок. Поэтому ты должен заручиться вескими доказательствами, прежде чем пойдешь и будешь убеждать их, что Штиннес к нам подослан. В этой комиссии люди из разных ведомств, и они говорят друг другу, что Штиннес это большое достижение, которого у нас давно не было. Тебе будет очень трудно убедить их в том, что они попались на этот трюк КГБ.
– Это больше, чем трюк, Вернер, – сказал я. – Если Штиннес пробьет здоровую дыру в лондонском Центре, скомпрометирует департамент в глазах Пятого отдела, запятнает меня и поставит Брета перед департаментским расследованием, все это будет колоссальным триумфом КГБ.
– Я уже был на этой комиссии, –
