Лондонский матч - Лен Дейтон
– Мы, – ответил я. – Помнишь, как он помчался на своем велосипеде, все время оглядываясь?
– Я представляю, сколько он заплатил за тот большой букет цветов!
– По меньшей мере недельный заработок, – сказал я. – А ты знал, что это было еврейское кладбище?
– А ты?
– В то время нет.
– Каждый еврей это знает.
Как же я мог забыть, что отец Вернера – еврей, пережил нацистский режим, роя могилы на еврейском кладбище, то есть выполняя работу, которая была запрещена для «арийцев».
– Там были старые еврейские дома и еврейская школа. Гроссе-Гамбургерштрассе была сердцем старого берлинского еврейского района много сотен лет.
– Да, я помню старые еврейские дома. Там содержались берлинские евреи прежде, чем их выслали на Восток.
– Странно, что они выбрали для этого такое людное место, – сказал Вернер. – В других городах евреев сгоняли на запасные железнодорожные станции или заброшенные фабричные площадки. А здесь это было почти в центре города, в двух шагах от Унтерден-Линден. Из близлежащих жилых домов и офисов можно было видеть, как их собирали и грузили.
– Я помню, как он прислонил велосипед к воротам, а ты сказал, что Черный Петер не может быть евреем, потому что он служил в армии.
– И мы увидели, что могилы помечены крестами, – сказал Вернер. – Их, наверное, было около двух сотен.
– По тому, как он положил цветы на могилу, я понял, что там кто-то из его близких. Он стал на колени у могилы и произнес молитву. Он знал, что мы за ним наблюдаем.
– Когда он перекрестился, я понял, что он не еврей, – сказал Вернер. – Но я все еще не мог понять, что происходит. Кто мог себе представить, что они похоронят этих эсэсовцев на еврейском кладбище?
–Тела были с поля битвы возле станции S-бана[1] Борзе. Как только закончились бои, первым распоряжением командования Красной Армии было похоронить убитых. А старое еврейское кладбище на Гроссе-Гамбургерштрассе оказалось ближе всех.
– Русские боялись тифа, – сказал Вернер.
– Но если это кладбище было очень старым, там не оставалось свободных мест, сплошные могилы, – сказал я.
– В 1943 году все могилы были разорены. Берлин был объявлен свободным от евреев. С тех пор это кладбище пустовало до конца боев.
– Когда он тебя схватил, я думал, что он тебя убьет…
Он спрятался за кустом и схватил Вернера, когда мы уходили.
– Я всегда его побаивался, он был очень сильный. Ты помнишь, как он сгибал полосы металла, когда делал подставки для своих моделей самолетов?
– Мы были мальчишками, Вернер. Сейчас мне кажется, что он просто хотел казаться страшным. На самом деле Черный Петер был несчастен и страдал, как половина населения тогда.
– Он был напуган. Наверное, он откуда-то узнал, что твой отец английский офицер.
– Как ты думаешь, Черный Петер мог быть вместе со своим братом в СС? – спросил я.
– Разве эсэсовцы молятся? Я не знаю. Я поверил всему, что он нам тогда сказал. Но если он не участвовал в том сражении вместе со своим братом, как он мог знать, где того похоронили?
Я сказал:
– А помнишь тот вечер, когда мы пришли туда с фонарем, чтобы прочитать имя на могиле?
– Это были не настоящие солдаты-фронтовики… чиновники с Принц-Альбрехтштрассе и из полицейского управления, повара и мальчишки из гитлерюгенда. Какая ужасная судьба быть убитым, когда война вот-вот закончится.
– Я догадываюсь, кто решил написать там имена, чины и подразделения.
– Во всяком случае, не Красная Армия, – сказал Вернер. – Ты можешь быть уверен. Я бывал там потом. Иногда. Теперь это мемориальный парк. Там могила Моисея Мендельсона, и на ней новый памятник.
– Мне кажется, нам не надо было за ним следить. Он так и не простил нам, что мы открыли его тайну. После этого он не пускал нас в свою мастерскую.
Из кухни я услышал звук включаемой посудомоечной машины. Это была очень шумная машина, и Глория редко ее включала.
– Дамы сейчас принесут свежезаваренный кофе, – сказал я.
– Я поговорю с ней, – сказал Вернер, как будто он все время думал об этой женщине, Миллер. – Может быть, ничего и не получится, но я попробую.
– Лучше не стоит, Вернер. Это проблема нашего департамента, и пусть департамент ее решает. Какой смысл тебе влезать в эту проблему.
– Я ее расколю, – сказал Вернер.
– Нет, Вернер. Это приказ.
– О чем ты говоришь, Берни?
– Как раз об этом. Даже близко к ней не подходи.
Тут вошла Глория с кофейником и спросила:
– Мужчины, о чем вы здесь толковали?
– О чем всегда. О голых девочках.
Глория похлопала меня по спине, а потом налила кофе всем четверым.
Зена Фолькман хохотала, она была возбуждена. Едва успев войти в комнату, она сказала:
– Вернер, Глория показала мне старинное американское покрывало, которое ей купил Бернард. Может, и мы купим такое же, Вернер, дорогой? Это аппликация, ей сто пятьдесят лет. У меня есть адрес магазина. Оно стоит не так уж дорого и будет прекрасно выглядеть на нашей кровати. Это будет для нас вроде праздничного подарка.
– Ну конечно, моя дорогая!
– Ну разве это не прекрасный муж? – сказала Зена, наклоняясь и целуя его в ухо.
– Помни, что я тебе сказал, Вернер. Ничего не предпринимай!
– Я помню, – сказал Вернер.
– Если ты не хочешь этого бренди, Вернер, я сам его выпью.
Глава 23
Глория выражала свою любовь ко мне с такой неистовой страстью, что это меня даже пугало. Я думал, может быть, она считает, что это будет ее единственная страсть в жизни. А может быть, это для нас обоих единственный шанс обрести счастье на всю жизнь. Или, может быть, все это лишь следствие ее юности? В ней было заключено так много совершенно разных свойств: удивительный друг, практичный сослуживец, отличный сексуальный партнер и заботливая мать для моих детей. Иногда я видел в ней исполнение всех своих надежд и мечтаний, а временами она представлялась мне очаровательной юной девушкой, только становящейся женщиной, а я сам – самонадеянным развратником средних лет.
Так прекрасна любовь, и Глория щедро давала все, что требовало мое глубокое чувство. Но быть любимым – это нечто совсем другое. Быть любимым – это значит страдать от своеобразной тирании. В некоторых случаях это не сопряжено с серьезными жертвами, но Глория предъявляла на меня такие права и вела себя так, как могут вести только очень юные или очень старые женщины. Она так и не могла понять, почему я не
