Лондонский матч - Лен Дейтон

приглашаю ее жить постоянно в моем доме на Дюк-стрит. Она обижалась, если я проводил хотя бы один вечер не с нею. А когда она была со мной, то обижалась, если я хотя бы на час брал в руки книгу, потому что это удовольствие я не мог разделить с ней. Но больше всего она не любила мои заграничные поездки, а я должен был ездить и часто старался ничего ей не говорить до самого момента отъезда.

– Снова в Берлин! – сварливо сказала она, когда я сообщил ей о предстоящей поездке.

Мы стояли в кухне, Зена и Вернер уехали в свой отель.

– Но это не моя идея, – сказал я. – Берлин – это моя работа. Никто не может меня заменить. Если я не поеду на этой неделе, все равно придется ехать на следующей.

– А что такое важное случилось в Берлине?

– Ничего особенного, рутинная работа, надо кое-что уточнить, в обычных рапортах всего не скажешь.

– Почему же? – В ее голосе послышалось беспокойство, которое я не сразу уловил. Мне бы стоило отнестись к этому более внимательно.

– Лучше все услышать самому за кружкой пива. Иногда подробности важнее, чем сам доклад. И мне надо увидеться с Фрэнком Харрингтоном.

– Сплошная пьянка, не так ли?

– Ты же знаешь, что я не хочу ехать, – сказал я.

– Ничего такого я не знаю. Вижу только, как ты говоришь о Берлине с такой любовью и нежностью, что я начинаю ревновать. Женщина не может конкурировать с городом, дорогой.

Она улыбнулась холодной улыбкой, оставаясь при своем мнении. Она совсем не умела скрывать свои чувства, и это было одно из ее качеств, которое мне очень нравилось.

– Но это место, где я вырос, милая. Когда мы встречаемся с Вернером, мы вспоминаем наше детство. Разве можно удержаться от воспоминаний, когда встречаешь своего школьного друга? Это же мой дом.

– Ну, конечно, как тут удержаться, дорогой. Тебе не стоило так уж защищать такую грязную старую шлюху. И как это я на самом деле стала ревновать тебя к этой уродливой куче кирпича?

– Я вернусь так скоро, как смогу, – ответил я.

Прежде чем выключить свет на кухне и в холле, я включил свет наверху лестницы.

В полутьме падающий сверху свет образовывал ореол вокруг ее головы. Когда я повернулся, чтобы заговорить с ней, она обняла меня и страстно поцеловала. Мне редко приходилось обнимать девушку такого же роста, как я сам. И в ней была сила, которая возбуждала меня. Она шептала:

– Ты любишь меня? Любишь?

Я крепко обнял ее.

– Да, – ответил я.

Я не мог ответить иначе. А правда была в том, что я сам не знал, люблю я ее или нет. Все, что я знал, это что мне очень ее не хватало, когда мы были не вместе. Если это еще не любовь, то я понимал, что она наступит.

– Да, люблю, – ответил я.

– О, Бернард, дорогой! – Она просто закричала от радости.

– Тише, разбудишь детей.

– Ты всегда боишься разбудить детей. Мы не разбудим их, а если и разбудим, то они тут же заснут. Пойдем спать, Бернард. Я так люблю тебя.

Мы на цыпочках тихонько прошли мимо комнат детей и няни. Я хотел было зажечь в спальне верхний свет, но потом передумал и, нагнувшись, включил лампу у прикроватного столика. И, сделав еще шаг, споткнулся о большой и тяжелый чемодан, стоящий у постели. Я потерял равновесие и растянулся на полу, наделав столько шума, что мог разбудить целую улицу.

– Что за чертовщина, – сказал я, сидя на ковре и потирая голову в том месте, которым я ударился о кровать.

– Прости меня, дорогой, – сказала она, зажигая свет в ванной комнате, чтобы лучше видеть и помочь мне подняться.

– Что это такое? Ты поставила здесь эту вещь?

Я не хотел, чтобы мне помогали подниматься на ноги. Просто мне хотелось, чтобы спальня не превращалась в полосу препятствий.

– Это мой, – шепотом сказала она.

Она постояла немного, а потом вернулась в ванную и намазала лицо кремом, чтобы снять косметику.

– Бог мой, Глория! Откуда это здесь?

Длительное время она не отвечала, а потом открыла дверь ванной и сказала:

– Это мои вещи.

Она сняла свитер и бюстгальтер, умылась и почистила зубы, смотрясь в зеркало над раковиной, будто меня вовсе здесь не было.

– Вещи?

– Одежда и книги. Я не въезжаю сюда, Бернард. Я знаю, ты не хочешь, чтобы я жила здесь. Чемодан полежит до завтрашнего утра, потом я его уберу.

Она вынула зубную щетку изо рта, чтобы сказать все это, и теперь стояла и смотрела на себя в зеркало, будто обращалась к самой себе.

– Но почему ты поставила его посередине спальни? И почему вообще принесла сюда? Не могла оставить внизу?

Я начал раздеваться, бросая одежду на стул. Один ботинок ударился в стену с большей силой, чем я рассчитывал.

Она закончила свои дела в ванной и появилась в отделанной оборками ночной рубашке, которую я еще ни разу не видел.

– Ванная свободна, – сказала она. И потом добавила: – Миссис Диас, твоя уборщица, будет доставать пылесос из шкафа под лестницей.

– Ну и что же?

– И она спросит меня, что это за чемодан. Или спросит тебя. А теперь ты сам все знаешь. Мне кажется, что так лучше. Я задвину его под кровать. И буду брать из него вещи, которые мне понадобятся. А потом задвигать его обратно. Я прошу извинить меня, дорогой. Но ты сложный человек.

– Все в порядке, – сказал я, хотя был обижен и не смог скрыть этого.

Этот глупый случай с ее чемоданом испортил настроение нам обоим. Когда я вернулся из ванной, она лежала на кровати свернувшись, уткнув голову в подушку и спиной ко мне. Я лег рядом, обнял ее за плечи и сказал:

– Извини меня. Я должен был смотреть, куда иду.

Она не обернулась ко мне и лежала, уткнувшись в подушку.

– Ты очень изменился в последнее время, Бернард. Ты отдалился от меня. Я что-то делаю не так?

– Ничего ты не сделала.

– Может быть, это Дики? Он все эти дни прямо как сумасшедший медведь. Говорят, даже порвал со своей любовницей.

– Тебе известно, что он виделся с Тессой Косински?

– Ты же сам мне говорил, – ответила она, все еще уткнувшись лицом в подушку.

– Разве?

– Друг Дафни увидел их в отеле. Ты мне сам все рассказывал. Я знаю, что тебя это беспокоило.

– Да это просто сумасшествие.

– Почему? – спросила она.

Она повернула ко мне лицо. Она знала мой ответ,