Лондонский матч - Лен Дейтон
– Но КГБ совсем другое дело, – возразил Вернер, продолжая играть ложечкой.
– Может быть, ты прав, но мои предположения еще не исчерпаны. А если у них не один, а два ценных источника? И один из них все еще на своем месте, Вернер. Источник прямо в лондонском Центре и все еще работающий? Настолько ли КГБ отличается от нас, чтобы позволить своему агенту Миллер сунуть голову в петлю? Будут ли они испытывать судьбу и рисковать своим человеком, который может выдать нам их второго агента?
– Это не совсем правильно – стараться думать таким же образом, как они. Это первая вещь, которую мне пришлось понять, когда я начал работать против них. Они думают не так, как мы. Ты становишься умнее после того, как событие произошло. Они и не подозревают, какие ходы мы задумали в этой истории на Ваннзее. Для них это должно выглядеть, как самая рутинная и полностью безопасная операция.
Вернер попытался отпить кофе из уже почти пустой чашечки. Даже зная, что она пуста, он привычно закинул голову назад, чтобы сделать глоток. К бренди он не прикоснулся.
– Мне все еще трудно поверить, что они могли пойти на такой риск, – сказал я.
– Какой риск? Это наши люди рискуют всем, когда идут за Стену. Они рискуют, потому что их документы детально просматриваются, охранники зорко следят за каждым их движением и внимательно выслушивают все их ответы. Там применяют секретные знаки на паспортах и пропусках. Каждый, кто направляется на Восток, рассматривается чуть ли не под микроскопом, независимо от того, кто это такой. А чем рискуют их люди, когда они направляются шпионить на Запад? Пересекающие нашу границу не проверяются так тщательно. Быть агентом КГБ – одна из самых безопасных работ. Работа этой женщины – просто синекура. Один шанс из миллиона, что ее возьмет группа захвата.
– И ей нечего опасаться?
– Совершенно верно. Ей только надо сделать вид, что она хочет покончить жизнь самоубийством, как ее тут же отправят в клинику Штеглиц, где все готово для ее освобождения. Черт побери, Берни, почему мы такие нерешительные?
– Вернер, если ты прав, это означает, что в КГБ могут и не знать насчет ее показаний о радиокодах.
Вернер молча опрокинул чашечку на блюдце, размышляя над тем, что я ему сказал.
Я на него нажал:
– Как ты думаешь, они бы ее взяли на работу в ратушу, если бы она им призналась, что выдала нам коды?
– Наверное, нет.
– Она им не сказала, Вернер! Держу пари. Может быть, они сейчас подводят итоги своей эффективной работы. Может быть, они очень довольны собой, что сумели так быстро и ловко ее похитить. И они не поняли, что сделали это слишком поздно.
– Я знаю, о чем ты думаешь.
– О чем же я думаю?
– О том, что ее можно перевербовать. Ты думаешь, ее можно шантажировать тем, что мы сообщим КГБ о ее признании…
– И заставить ее работать на нас? Такую уставшую пожилую женщину, как она? Что она может нам сообщить?.. О последних выпусках продовольственных карточек? Или о слухах в ратуше? Нет, Вернер, я не думаю о ее вербовке.
– Что же тогда?
– Не знаю.
Вернер сменил тему разговора.
– А ты помнишь это ужасное место под руинами на Кохштрассе, где старик делал модели самолетов?
– Такой бородатый, который построил себе мастерскую из обломков ящиков?
Я хорошо его помнил. Мы были подростками. Этому «старику» было не более тридцати, но в те времена в Берлине можно было встретить много тридцатилетних стариков. Он был военным инженером в бронетанковой дивизии и умелым мастером, который зарабатывал на жизнь тем, что делал модели самолетов и продавал их завоевателям. Даже будучи ребенком, я понимал всю издевку, когда он сидит в центре разбомбленного Берлина и делает такие хорошие модели бомбардировщиков В-17, которые американские летчики покупают, как сувениры. Этот человек выглядел просто ужасно, рука у него была покалечена. Мы звали его Черный Петери, и, когда приходили к нему посмотреть, как он делает модели, он давал нам поработать наждачной бумагой или просил сварить вонючий столярный клей.
– А ты знал, что на том самом месте, где он работал, были камеры под всем известным зданием на Принц-Альбрехтштрассе?
Для нас, тогдашних подростков, это название ассоциировалось с гестапо.
– А я думал, что здание гестапо находилось в Восточном Берлине.
– Я побывал там на прошлой неделе с моим другом, фотографом. Он делал для журналов снимки надписей на Стене. Некоторые из этих надписей очень забавны.
– Только с нашей стороны, – сказал я. – Пей бренди, Вернер. Это рождественский подарок от дядюшки Сайлеса.
– Я нашел место, где была мастерская Черного Петера. Там все сровняли и построили дом. На фасаде прикреплена доска с надписью на четырех языках: «ВЫ СТОИТЕ НА МЕСТЕ, ГДЕ В ТЮРЬМЕ ГЕСТАПО ПОГИБЛИ МНОГИЕ ПАТРИОТЫ».
– И что, подвал Черного Петера все еще цел?
– Нет, бульдозеры все сровняли. Но в середине развалин кто-то положил маленький букет цветов, Берни.
– Около вывески?
– Нет, она сброшена. Но кто-то пришел в это пустынное место и положил на землю букетик дорогих цветов. Годами никто не ходил по этому месту. Многие ли берлинцы знают, что эта груда развалин и была раньше гестаповской тюрьмой? Ты можешь представить себе кого-то, кто приносит сюда цветы, чтобы помянуть близкого человека?.. Прошло столько лет. Странно, что кто-то еще делает это, Берни. Прямо какой-то тайный ритуал. Меня просто в дрожь бросило.
– Могу себе представить, – сказал я.
Меня несколько смутила глубина чувств Вернера, и я только добавил:
– Да, это странный город.
– Тебе когда-нибудь не хватает его?
– Берлина? Да, иногда, – признался я.
– Это поразительный город. Я живу там всю свою жизнь и все еще открываю для себя вещи, которые просто меня поражают. Если бы мой отец прожил немного подольше… Я бы не смог жить больше нигде, – сказал Вернер.
Для него и для меня Берлин представлял некоторую часть жизни наших отцов, и мы это хотели узнать получше.
– Тогда почему ты всегда говоришь об отставке, чтобы пожить где-нибудь под солнцем?
– Потому что Зена так хочет, Берни. Она постоянно говорит о жизни в теплом и солнечном краю. Когда-нибудь придется что-то делать. Ради Зены я смог бы расстаться с этим городом.
– Ты говоришь о букете, а помнишь день, когда мы решили проследить, куда ходил Черный Петер?
– Я
