Бетонное алиби - Николай Иванович Леонов
Он вернулся в кабинет ближе к одиннадцати. Крячко уже был на месте, уткнувшись в экран ноутбука, на котором мигали зеленые строки какого-то кода и было открыто с десяток вкладок браузера — базы данных, реестры, соцсети. Рядом с клавиатурой лежала недоеденная шоколадка.
— Ну? — спросил Гуров, снимая пальто и вешая его на вешалку.
— Работаю, — не отрываясь, буркнул Крячко. Его пальцы быстро стучали по клавишам. — Галкин — персона публичная, медийная. Депутатские слушания, рабочие поездки в регионы, встречи с инвесторами, круглые столы. Его график расписан по минутам на месяцы вперед, все есть в открытом доступе. Но есть окна. Небольшие, но есть. И есть его тень — Рыков, который числится помощником, но сопровождает его везде, как телохранитель. Вот только не всегда. Я уже нашел два таких «окна» за последний месяц, когда Рыков формально значился в списке сопровождающих Галкина на каком-нибудь мероприятии, но ни на одной официальной фотографии с этого мероприятия его нет. Ни на одном видео. Призрак. И один раз — самый интересный — как раз в день, предшествующий убийству Корнеева. Рыков записан в списке сопровождающих на вечернем приеме в одной из подмосковных резиденций, посвященном итогам какого-то инвестиционного форума. Но один из моих старых знакомых, который как раз обеспечивал там безопасность, говорит, что Рыкова в тот вечер не видел. Вообще. Ни на входе, ни в зале, ни при отъезде. Он мог уехать раньше. Или не приезжать вовсе, а быть записанным для отчетности.
— Это косвенное подтверждение, но уже что-то, — кивнул Гуров, садясь напротив. — Продолжай копать в эту сторону. Но теперь слушай меня очень внимательно.
Он придвинул стул ближе, пристально глядя на напарника. Крячко оторвался от экрана, встретив его взгляд.
— Я не буду называть тебе конкретных фамилий и должностей вслух. Ты сам все прекрасно знаешь из документов. Ты делаешь свою часть работы — оперативную, аналитическую. Я делаю свою — следственную, процессуальную. Мы движемся параллельными курсами. Если что-то пойдет не так, если начнутся вопросы, ты должен иметь возможность показать, что действовал строго по собственной оперативной инициативе, проверяя поступившую информацию в рамках компетенции. Что ты, условно, «копал» Беляева, а выше уже не смотрел. Ты меня понимаешь?
Крячко медленно откинулся в кресле. Его умные, усталые, обычно насмешливые глаза сейчас были серьезны и изучающе всматривались в лицо Гурова. Он видел в них не страх и не неуверенность, а холодную, выверенную до мелочей решимость. И — что было, пожалуй, самым неожиданным — заботу. Гуров пытался его прикрыть, отсечь, взять весь возможный юридический и дисциплинарный риск исключительно на себя. Крячко молча кивнул, один раз, коротко и энергично. Никаких лишних слов. Никаких вопросов «зачем?» или «ты уверен?» Он все понял с полуслова. Понял, что они поднялись на тот уровень служебной игры, где формальные правила и инструкции из надежного щита превращаются в смертельную ловушку. Понял, что Гуров, всегда такой педантичный и дотошный в вопросах законности и субординации, сейчас сознательно, расчетливо идет на их нарушение, чтобы дать ему, Крячко, пространство для маневра, для той самой «оперативной импровизации», которая часто решала дела. И в этом молчаливом, братском кивке было все: полное принятие условий, глухая благодарность и безоговорочная готовность идти до конца, куда бы это «до» ни привело.
— Я понимаю, — наконец сказал Крячко, и его голос был спокоен, почти будничен. — Буду копать вглубь, а не вширь. Точечно. Без лишнего цифрового шума. Только факты, только пересечения, только аномалии в расписаниях и платежах.
— Именно так, — подтвердил Гуров. — И еще одна задача, очень важная. Проверь все возможные неформальные пересечения Галкина и Беляева. Не те, что в протоколах совещаний. Совместные поездки за границу «на выставки», возможно, членство в одних и тех же закрытых клубах (спортивных, охотничьих), общих знакомых из мира шоу-бизнеса или большого спорта. Нужна хоть одна живая, человеческая ниточка, которая связывает чиновника и подрядчика не по служебной вертикали «заказчик — исполнитель», а по горизонтали общих интересов, общих удовольствий. Такие связи всегда крепче служебных.
— Будет сделано, — Крячко уже повернулся обратно к ноутбуку, его пальцы вновь забегали по клавиатуре. — Это как раз моя стихия.
Дверь в его квартиру открылась с тихим, привычным щелчком. Жилище встретило тишиной и пыльной темнотой — как и всегда, когда Мария была в командировке, а сам он дневал и ночевал на работе.
И все же здесь, среди этих знакомых до боли стен, пахнущих духами жены, старыми книгами и воском для паркета, не было ни высокопоставленных Галкиных, ни циничных Беляевых, ни убитых Корнеевых. Здесь была просто жизнь. Та самая обыкновенная, хрупкая, повседневная жизнь, ради защиты которой он, собственно, и приходил каждое утро на свою работу.
Гуров сделал себе крепкого чаю, нарезал бутербродов и прошел в свой маленький кабинет — узкую комнату, заставленную книжными полками до потолка, со старым потертым кожаным креслом у окна и массивным письменным столом, доставшимся от деда. Выключил верхний свет, сел в кресло, уставившись в темный квадрат окна, за которым тускло светились окна других домов.
Системный бетон — внезапно, с пугающей ясностью, возникла в голове мысль-метафора. Не строительный материал, а состояние. Состояние системы. Слой за слоем: финансовые отчеты, служебные записки, визы, резолюции, акты приемки. Все — по форме, все — в рамках регламента, все — красиво упаковано и скреплено печатями. Гладкая, монолитная, непроницаемая поверхность. А внутри — труп. Труп правды. Труп совести. Труп простого человеческого «нет», которое сказал Корнеев. И чтобы добраться до этого трупа, чтобы доказать, что он там есть, нельзя просто взять и начать ломать стену кувалдой. Тебя самого размажут по этой стене, как букашку. Нужно найти трещину. Маленькую, почти невидимую трещину в самом бетоне. Юридическую, процедурную трещину. И вбить в нее клин. Клином этим должен стать Беляев. Испуганный, зажатый между молотом правосудия и наковальней своего покровителя.
Он медленно поднялся, вернулся к столу, включил настольную лампу с зеленым абажуром, которая отбрасывала концентрированный круг света на столешницу. Достал из сейфа, встроенного в книжный шкаф, папку с грифом «Допросы. Свидетели. Том 1». Нашел протокол первого, формального, почти протокольного допроса Игоря Беляева, который состоялся на второй день после обрушения. Тот был краток, уклончив, полон общих фраз.
