Он и я - Милка Погачич

взор. Я почувствовала, что он сдается, дрожит, что он покорён, и отпускаю его, а он начинает громко и судорожно плакать.

Мне кажется, что я слышу крик души, сломленной впервые.

— Должна ли я была, имела ли я право? спрашиваю себя.

Нагибаюсь к нему, беру его за руку и веду на место, а он идет, безвольный и словно надломленный, куда я его веду, и все его туловище трепещет и вздрагивает от плача.

Осмотр окончился довольно счастливо, я имела случай даже похвалить кое-кого из учеников; вообще, они на этот раз умылись, как следует. Урок начался серьезно, тихо, словно еще под впечатлением произошедшего случая. Смольчич сидит молчаливый, бесчувственный и тупо глядит перед собою. Когда я его спрашиваю, он встает, отвечает, но так угнетен и подавлен, что мне становится его жаль.

Собираемся уходить по домам.

— Смольчич, говорю я, если у тебя есть время, отнеси эти книги ко мне.

Он не отвечает, но почти механически встает со своего места, идет ко мне и, не глядя на меня, берет книги.

Подходим к дому. Он подает мне книги и хочет уходить, но я его останавливаю. Усаживаю его на стул, сажусь с ним рядом и спрашиваю, за что он накинулся на своего товарища, и он вспыхивает.

— А зачем он дразнился? бормочет он. Я ему покажу! заканчивает он, но уже не столь решительно и упрямо, как раньше.

— А как же он тебя дразнил? Я не знаю.

— Смеялся, когда вы сказали, что — что...

— Что ты будешь отправлять в угол самых грязных. Да?

— Да.

— Вот видишь, он уже заранее смеялся тому, как эти замазульки будут стоять в углу.

— Нет, живо прервал он меня. Он смеялся тому, что я сам замазан.

— Вот видишь! а я-то думала, что ты умный мальчик и можешь, если захочешь, быть чист и опрятен, и что ты будешь смотреть за другими. А что ты делал, что так выпачкался? Ну, говори же! Не правда ли, тебе хотелось меня рассердить?

Смольчич опустил голову, а я продолжала:

— Знаешь, ведь я тебе уже говорила, что я тоже неохотно иду в школу, но должна ходить, как и ты.

— Вам-то легко!

— О нет! Особенно, если кто-нибудь из мальчиков огорчает меня, как ты. Мне это страшно неприятно, я чуть не заплакала.

Он глядит на меня искоса, словно желая убедиться, не плачу ли я, в самом деле.

— Ты видишь, раз мы уже в школе, то нужно работать и быть такими, как следует. Я должна вас учить, должна смотреть за вами, а иначе явится наблюдающий, инспектор.

— Кто это?

— Это — люди, которые должны наблюдать за тем, работаю ли я, как следует. Если они придут, да увидят, что вы ничего не знаете, что вы грязны и неряшливы.

— А тогда что? спрашивает он, и по выражению его глаз и по тону я замечаю, что он беспокоится обо мне и охотно заступился бы за меня перед наблюдающим и инспектором.

— Что́ они могут сделать! успокаивает он меня. Вы сильная, заканчивает он несколько неожиданно.

Теперь я знаю, что покорила его, но мне кажется, что его еще не следует отпускать. Зову его с собою пить кофе. Он сначала отнекивается, потом принимает приглашение, и мы совсем подружески сидим и разговариваем. Я объясняю ему, что мое начальство может мне сказать, чтобы я искала себе другого места. Он замечает, что это случалось и с его отцом. Затем я продолжаю, что он мог бы мне оказать большую помощь, если бы помогал мне смотреть за порядком. Наконец, он встал и сказал серьезно и решительно:

— Не бойтесь, я буду смотреть за ними!

— Но только драться ты не имеешь права.

— Я не стану драться, отвечает он, но всякого, кто будет шалить, или кто будет грязен, я поставлю в угол.

Вслед за этим он идет важным и твердым шагом к дверям, словно проникнутый убеждением, что он мне необходим в борьбе с наблюдающим и инспектором, и с таким видом, словно говорит мне: не бойся! я тебе буду помогать!

На другой день прихожу в школу, а у ворот меня ожидает Смольчич, и я его почти не узнаю, так он нарядился: чист, опрятен, волосы намаслил, чтобы они его слушались, вокруг шеи повязал галстук, который когда-то был очень красивым, а из бокового кармана франтовски выглядывает кончик какого-то странного платка.

— Ого, как ты сегодня красив! Я очень рада. Он вынимает платок — я вижу, что это — кофейное полотенце, — и энергично вытирает нос, ожидая, чтобы я и на это обратила внимание.

— Смотрите-ка, и платок у него есть, хвалю я его. И ноги вымыты, и платье чисто, да еще и галстук! Я знала, что ты будешь моим помощником. А другие так же чисты, как и ты?

— Э, презрительно воскликнул Смольчич и, аккуратно сложив свое полотенце, сунул его в карман. Все как есть грязные. Всех умывать придется!

Так мы сделались друзьями.

III.

— У меня, барышня, кто-то пенал украл, — заявил мне малыш, и крупные слезы закапали из его глаз...

— Не говори сразу, что у тебя «украли»; поищи, найдешь, сказала я и стала искать с ним вместе.

Но пенал как сквозь землю провалился. Нигде его нет! И жалобы с тех пор участились: то карандаш исчезнет, то ножичек, и ни одна вещь не находится.

Очевидно, что в моей школе завелся воришка, и, хотя это и не впервые, меня это смущает. Я уже питаю довольно теплое чувство к этому «ополчению оборванцев», и это чувство озаряет мою работу светом, мирит меня с жизнью, заставляет забывать о стремлении к тем неприступным горам, где так спокойно живется и мечтается. Но это — первая тучка на ясном небе, — и душа моя наполняется болью.

Я уже достаточно знакома с горестями и счастием каждого из моих учеников, всякий мне более или менее близок, а теперь — словно нависло над ними что-то черное, тяжелое... Над кем-то разразится?

А кражи все учащаются, я все более убеждаюсь, что вор очень искусен, потому что его никак не могут найти. Иногда мне хотелось бы, чтобы он так и не был найден!

Осматриваю их, думаю о всяком их движении и взгляде, караулю, обыскиваю карманы — ничего! Не знаю почему, но