Он и я - Милка Погачич
Несколькими штрихами обрисовал он передо мною всю свою скорбную жизнь, полную горя и преждевременного знакомства с нуждою, в которой имеется только одно светлое пятнышко — игра — волчок. Я почувствовала, что имею с ним кое-что общее, я, «которой пришлось спуститься с свободных гор», чтобы работать ради насущного хлеба. У него только одно понятие о мире и жизни: забота о куске хлеба — и на этом мы сошлись.
— Как, ты говорил, зовут тебя? — я забыла...
Он встал.
— Осип Смольчич! отвечал он, и его голос звучал невольною сдержанностью, но очень, очень ненадежною.
Таково было мое первое столкновение с ним!
II.
Прошло несколько учебных дней, и мой класс становится все однороднее. Одни приходят в отрепьях, потому что их матери припрятали лучшую одежду на воскресенье, а у других и совсем ничего нет, кроме той рвани, что на них, и когда я вывожу их на улицу — то это настоящее ополчение оборванцев!
А если еще вдобавок поглядеть на них вблизи!
Не знаю, что у них грязнее: лицо или ноги; о руках уж я не говорю, и уж вы простите, если я умолчу о носах!
В душе я готовлю грозное послание матерям, но, так как не могу подкрепить его угрозою на такой-то §, то молчу и рассказываю хорошенькую историю про чистого и опрятного мальчика, который не боится воды, и т. д. Мне кажется, что им эта история успела уже наскучить, и ни капельки не сомневаюсь в том, что она на них не действует. Как ни умоляю я матерей при встрече, чтобы они заштопали платье, вымыли и причесали своих любимцев, — последние все-таки приходят такими же, как и раньше, или еще более оборванными.
А хуже всех мой Смольчич. Он словно наслаждается тем, что лохмотья так и висят на нем, и как-то хитро на меня поглядывает, словно спрашивая, вижу ли я его. Каждый раз, как я на него взгляну, хотя бы десять раз втечение одного урока, он столько же раз вытрет нос рукавом, словно с удовольствием ожидая, того, чтобы я взялась за него серьезно. А я почти боюсь столкновения с ним, потому что не знаю, достаточно ли я сильна, чтобы сломать его упрямство, настолько ли мы уже близки, чтобы его могло тронуть мое ласковое слово, чтобы я, пытаясь его пристыдить, могла задеть его самолюбие.
— Разве ты не просил крестной, чтобы она пришила тебе пуговки к рубашке? спрашиваю я у него.
— Просил, только крестная сказала, чтобы вы не думали, что, если вам нечего делать, то и ей тоже.
Это было сказано громко и отчетливо, и даже мои ученики почувствовали, что так не следовало отвечать. Пошло тихое шушуканье, один малыш с первой скамейки даже прикрикнул на него:
— Ты не смеешь так говорить с барышнею.
Но мой Смольчич стоял спокойно и гордо и мерил меня каким-то диким победным взором. — Молча иду к шкафу, достаю иглу, нитки и пуговицы.
— Если твоя крестная думает, что у меня меньше дела, то я пришью тебе, — говорю я как можно спокойнее и начинаю пришивать.
Он этого не ожидал и не знает, что делать. Уже я кончила пришивать, застегнула ему рубашку, тогда только он надумался и говорит мне презрительно:
— Долго не продержится!
— Если оторвешь, то сам и пришьешь. А только если бы я была на твоем месте, я бы сказала: спасибо.
— Я — нет!
Делаю вид, что не слышала его ответа, и объявляю с кафедры, что после перерыва внимательно осмотрю всякого ученика, и у кого не будут чисты лицо, уши и руки, того умою на дворе в присутствии всех его товарищей.
Глаза Смольчича злорадно заблестели, и я догадываюсь, что он мне готовит.
В некотором возбуждении иду я в школу, чувствуя, что меня ожидает решительная битва, и призываю на помощь всю педагогическую мудрость. Ах, что эта мудрость со своими мертвыми правилами, рассчитанными на массу, когда всякий из этих ребят — особый живой мир!
Вхожу, и первый мой взгляд падает на Смольчича. Он стоит перед доскою, притворяясь, что вытирает ее, но я знаю, что стал он туда с тою целью, чтобы я его лучше видела. Боже, в каком он виде! Весь в грязи, словно он валялся в ней, а уж лицо-то! Его он вымазал чем-то черным, вероятно сажею, и глядит на меня дерзко, вызывающе. — Рубашка на нем расстегнута, — очевидно, он оторвал пуговицы, что я ему пришила.
— Премудрая педагогия, выручай! думаю я и спокойно молюсь с детьми, потом сажусь к столу.
— Я вам сказала, что буду осматривать всякого ученика, чист ли он, говорю я совершенно серьезным голосом, но сначала мне нужно кое-что написать. Пока же один из вас займется осмотром вместо меня, и кого найдет грязным, того поставит в угол. Потом я приду. Но кто же будет осматривать — кто из вас самый опрятный? Некоторое время молчу, словно ищу, на ком остановиться, потом продолжаю: Смотрите-ка, Смольчич сегодня позаботился, чтобы доска тоже была чистою, поди-ка сюда...
Оглядываюсь на него. Рука его осталась на доске, и весь он словно застыл от изумления. И самой мне был он смешон со своим испачканным лицом, исчезнувшими глазами и губами. Вероятно, я невольно улыбнулась, а дети, всегда склонные к преувеличенному подражанию действиям учителя, разразились громким неудержимым смехом. Тот малыш, который утром сделал замечание Смольчичу, прыгал на месте, восклицая: Самый грязный из всех!
Делаю вид, что сейчас только его увидела! Побледнел он, позеленел, а потом, как стрела, кинулся на веселого малыша, схватил его за оба уха и — но тут уже и я вскакиваю.
Должна признаться, что не так-то легко было оторвать Смольчича от его добычи, и мне пришлось пустить в ход всю мою силу. С трудом отрываю я его руки от его жертвы, тогда он в ярости хочет меня укусить. Поднимаю его руки кверху, он дерется ногами, весь кипя злостью. Кое-как валю его на скамейку; теперь он ничего не в состоянии делать, только повернул ко мне лицо, искаженное яростью, а глаза его впились в меня с сильнейшею злобою.
Гляжу на него долго, ни слова не говоря; словно какая-нибудь укротительница зверей и ее лев, мы боремся друг с другом, чья возьмет. Наконец, он потупил
