Он и я - Милка Погачич

— Ты один дома?

— Да. Сестра на фабрике, отец и два брата на работе, а крестная полощет белье на реке.

— И тебе не страшно?

— Чего же мне бояться?

— А если придет — какой-нибудь злой человек и что-нибудь утащит?

— О, я б ему показал... Он словно вырос, радуясь при одной мысли, как он разделался бы с тем, кто решился бы посягнуть на их достояние.

— И хорошо бы сделал, говорю я, — пусть не трогает чужого.

Теперь он меня понял. Он смутился и, не зная, что делать, подсел к братьям и, словно не обращая на меня внимания, стал играть с ними.

Наконец, я встаю.

— Спасибо тебе, говорю, что пустил меня отдохнуть. Нога у меня сильно болит.

— Зачем же вы приходили? спрашивает он так же холодно и грубо, как тогда, когда мы увиделись впервые, и снова я в смущении перед этим мальчиком.

— Так уж... В школе ты мне нужен. Все теперь идет плохо. Мой стол весь в пыли, ученики не приносят своих работ...

— Знаю, знаю, живо подхватил он. Я все осматривал еще до вашего прихода.

— Да, а вот теперь и некому.

— Если бы только меня не наказывали!.. заметил он, уставившись вниз.

— Конечно, я должна была бы тебя наказать, но потом я забыла бы об этом. Ты знаешь, что я должна. За хорошее я хвалю, за дурное наказываю. Тебе было бы неприятно, если бы я не похвалила тебя за хорошее поведение, и ты сам сказал бы, что я плохо делаю, если бы не наказала тебя за дурное. Правда?

— Гм! пробормотал он и молча проводил меня до дороги.

— Ну, что же, придешь?

Он что-то пробормотал и вернулся домой.

———

Пришел он, только не в школу. В течение нескольких дней кружил он вокруг нее, как ястреб над добычею. Всякий раз, как я приходила или уходила из школы, я видела его стоящим или сидящим где-нибудь на краю тротуара, и с книгами в руках. Дни стояли хорошие, окна были открыты, и однажды я услышала, что кто-то кашляет под окном. Я знала, что это он, и начала рассказывать как будто бы для детей, а на самом деле «за окно», как люди почитают того, кто раскаивается в своем грехе и исправляется, и как стыдно стараться избегать заслуженного наказания.

Когда я кончила, он закашлял опять, словно желая подтвердить, что он слышал меня и понял. Сама тронутая и взволнованная, я чувствую, что надо пользоваться моментом, и выхожу на двор. И, действительно, под окном притаился мой Смольчич. Глядит на меня, но не двигается, словно он каменный. Подхожу к нему, беру его за руку.

— Идем в школу, — зову его, как можно мягче, но он остается безгласен и неподвижен.

— Почему ты не хочешь? продолжаю я. Я не могу избавить тебя от наказания, но это пройдет. Мы забудем, а Бог тебя простит и благословит, если ты не будешь брать чужого. Я ведь тоже иногда делала такое, чего не следовало...

Теперь он зашевелился, поглядел на меня изумленно и почти счастливо, а я продолжала:

— Да, и всякий раз бывала наказана. И всегда наказание было для меня легче тогда, когда его назначали мне люди, чем тогда, когда меня наказывал Бог.

— А что вы делали плохого? спросил он меня и наклонился, словно желая прижаться ко мне.

— Гм... Всего было! — Не думаю, чтобы когда-либо была я более смущена, чем тогда, когда пыталась исповедоваться своему грешному ученику, не имея времени ни взвесить своих прегрешений, ни подумать о них. Под ясным Божьим небом пред этою детскою душою моя казалась мне такою черною...

Рассказываю про пороки, обычные у детей, а он слушает меня с жадностью, но под-конец все с бо́льшим нетерпением.

— А красть не крали?

— Нет, то есть, — прибавляю, заметивши, что он опять сильно приуныл, — один только раз. У моего брата была хорошенькая шкатулочка, а в ней много, много всяких картин.

— И вы украли?

— Гм! Да! один раз.

— А потом?

— Потом мне досталось за это. И поделом! Зачем я брала чужое! Потом я просила у него прощения, и опять все пошло хорошо.

— А ты не слышишь, как шумят? Вот беспокойные-то! говорю я, словно только что заметила крик и гвалт моих учеников, потому что я уже не знала, что бы мне еще придумать, и какой из моих грехов должна была бы я исповедовать дальше.

— Мне нужно идти в школу. А ты?

Он ничего не ответил, но встал и пошел за мною, и когда мы входили в класс, я и он, столь приниженный и все-таки гордый и решительный, воцарилась мертвая тишина. Мне пришлось продолжить начатый рассказ, напомнить моим ученикам, что некрасиво и неблагородно смеяться над тем, кто будет наказан. — Потом служитель отвел Смольчича, чтобы наказать его в передней — мой Смольчич при этом не издал ни малейшего звука,2 только вернулся бледный, как стена, на свое место, а я продолжала урок.

Перед тем как уходить домой, я дала Смольчичу новое почетное поручение. Он будет собирать деньги, которые ученики принесут в уплату за ученье, и будет запирать на ключ мой ящик. Ошиблась я, или действительно на глазах у него показались слезы?..

IV.

Отлично ведет себя, и как еще отлично! Ловит малейший мой знак, уроки готовит, товарищам помогает, а иногда еще старается доставить мне особенное удовольствие и приносит какой-нибудь запоздалый осенний цветок, и лицо его так и сияет, когда он кладет его передо мною. А если я когда-нибудь занесу тень из внешней жизни в этот маленький мир, он ее сейчас же заметит и тогда глядит на меня своими острыми и проницательными глазами как-то недовольно, почти обиженно. И я собираюсь с духом и забываю свои огорчения, сознавая, что он имеет право требовать, чтобы я была здесь только их и ничья больше, и чтобы все, что не имеет связи с этими малышами, оставалось за порогом школы. Иногда, когда мне круто приходится в моей внешкольной жизни, мне бывает тяжело, но, в конце концов, я невольно покоряюсь глазам этого мальчика, словно говорящим мне: что́ же ты требуешь от нас такого, чего сама не в силах сделать! Мне становится стыдно, я