Истоки Каракумов - Огультэч Оразбердыева
Подтверждая ее мысль, Нурмурад закурил и натянуто улыбнулся, кожей лица чувствуя всю фальшь этой улыбки.
— Ты знаешь, Айджа, меня собираются стреножить…
У нее закружилась голова — от коньяка, что ли?
— Извини, я прилягу… Как это стреножить?
— Как норовистую лошадку. Говорят, девица породиста, что твой красный петух. Субтропическая ягода, взращенная на берегах Сумбара.
Подперев голову рукой, Айджемал ждала, пока успокоится бешено заколотившееся сердце. Потом перевела дыхание и сказала как можно спокойнее, даже шутливо:
— Что ж, как говорится, совет вам да любовь да кучу детишек. Не забудь на свадьбу пригласить.
— Глупости? Меня совершенно не интересует эта сумбар-ская диковина — пусть ищет женихов в своих краях?
Нурмурад преисполнился решимости. А что? Сейчас он пойдет и заявит отцу, что нет его согласия, что пусть его выгонят из родительского дома, пусть назовут неблагодарным мальчишкой, но он любит одну, и только одну женщину? И пусть Карагыз поступает как знает, но из-за ее прихоти поступаться своим счастьем?? Пускай другого жениха найдет, на Алмазе свет клином не сошелся. Да и потом — под одной крышей им жить, что ли? А этическая сторона всего этого не столь уж и аморальна, как показалось на первых порах?
Он наполнил рюмки.
— Перестань, Мурад! — сказала Айджемал. — Сколько можно пить!
— Ничего, — успокоил он, — сегодня можно, на меня хмель не действует.
— Очень даже действует, — болтаешь, сам не ведаешь что. — Думаешь, я пошутил насчет Хурмы?
— Какой еще Хурмы?
— Ну, той, сумбарской. Это не шутка, Айджа. Меня дома а такие клещи взяли, что не пикнешь. Как говорится, семеро на одного навалились. Им кто-то о тебе всю болтовню выложил, они и поднялись на дыбы, Да я не очень-то испугался! Конечно, спорить особенно не стал, жаль было обижать стариков, но мне никто не нужен, кроме тебя. Ты моя желанная, моя единственная — и больше никого мне не надо. Давай выпьем за нас! Я сегодня же со всей определенностью выложу отцу свое окончательное решение. Иди сюда!
Преисполненный самых благородных помыслов, Нурмурад совершенно упустил из виду, что разговаривать с отцом не придется — они с матерью уже уехали в Кара-Кала, машина завертелась, и ничегошеньки поправить уже нельзя, поздно, если не идти на большой скандал.
Нурмурад позабыл об этом. Согретый присутствием Айджемал, взбодренный коньяком, он верил, что все обойдется как нельзя лучше, что все решение проблемы в его и только в его руках — он останется с Айджемал, пусть даже небо рухнет на землю!
А она смотрела на него и думала: боже мой, он как ребенок, верит в то, что имеет сейчас. Мужчины, они всегда, в любом возрасте немножко дети. Ох, как же мне трудно, если бы кто знал об этом! «Ты моя любимая… ты моя желанная… ты моя любимая… ты моя желанная..» Словно испорченная патефонная пластинка вертится в мозгу, бубнит обесцененные слова. «Ты моя желанная…» Только бы он не подошел… только бы не подошел с нежностями! Я могу ударить его, могу сказать обидные слова… Надо встать… надо мне скорее встать… и выпить с ним… Господи! Никогда я не обращалась к тебе! Помоги мне сейчас, господи, помоги мне найти силы, помоги забыть все горькие, желчные, жестокие слова, чтобы я нечаянно не обидела его, если мне изменит выдержка! Ведь знала я, знала, что рано или поздно он уйдет от меня… Не знала лишь, что это будет так трудно…
— Что же ты, Айджа? Я жду.
Айджемал подошла к столу.
— Будь здоров, любимый, и счастлив. Выпьем за твою сумбарскую ягоду.
Не чокаясь с Нурмурадом, не присаживаясь, она залпом опустошила рюмку и тут же снова наполнила ее.
— Однако! — неодобрительно сказал Нурмурад.
Она выпила, даже не закусив предыдущего глотка.
— Лихо это у тебя получается, не подозревал даже, — пробормотал Нурмурад. — За тобой не угонишься…
Он взглянул на Айджемал, потупил голову, пригорюнился, медленно вертя в пальцах свою рюмку. Темный янтарь напитка взблескивал крохотными искорками.
Она смотрела на него с застывшей улыбкой. Какие бы события ни вершились, как больно они ни ранили бы сердце, не было для нее на свете человека милее и ближе, чем Нурмурад. С его уходом жизнь не кончится, она просто станет пустой и бессмысленной. Однако если она действительно любит, если он в самом деле бесконечно дорог ей, как может она погубить его своей любовью! Разве не видно, как он мучится и переживает, как сомнения гнут и ломают его, словно хазан одинокую камышинку? Надо что-то придумать. Надо помочь ему обрести равновесие, прийти к определенному решению. Надо ему помочь!
И она сказала с той же застывшей, похожей на судорогу улыбкой:
— Не сердись на меня, любимый. Не надо на меня сердиться. Я разорву цепи, которыми скованы твои руки и сердце, освобожу тебя от излишних забот. Раньше бы сказала, да все духу набиралась.
— Ты о чем это? — насторожился Нурмурад.
— О том человеке, который ждет моего решения.
Нурмурад буквально подскочил на стуле:
— Какой человек?! Откуда он взялся?!
— Он добрый и хороший человек. Ему сорок лет. Вдовец. Двое детей. С моим Язгельдышкой трое будет. Уже два месяца он ждет, когда я скажу «да».
— Не может этого быть! — ошарашенно проговорил Нурмурад.
— Может, любимый мой, может, — заверила его Айджемал. — И ты не горячись, не обижайся, что я скрывала от тебя это. Семья, мой любимый, это не только спать в одной постели, это гораздо сложнее. И кроме всего иного, я не хочу, чтобы ты восставал против своих родителей. Даже если ты и надумаешь поступить так, пусть не я буду причиной этому. Завтра он придет, и я дам свое согласие.
— Довольно! — закричал Нурмурад и вскочил, опрокинув бутылку. Темная пахучая лужица разлилась на белоснежной пикейной скатерти. — Довольно! Не говори больше ни слова! Все это неправда. Неправда! У тебя никого нет, кроме меня. Никого! Ты — моя. Ты хочешь меня обмануть.
— Нет, Мураджан, нет, я хочу тебе помочь, а не обмануть. Зачем я стала бы обманывать?
Нурмурад обошел вокруг стола, приблизился к Айджемал, сидящей на диване, опустился на колени и, как тогда у матери, спрятал пылающее лицо в коленях любимой женщины. Она тихо, едва касаясь, гладила его волосы и беззвучно плакала, ловя слезы губами. А он крепко сжимал кулаки, скрипел зубами и, втискивая лицо в женские колени, упрямо шептал:
— Неправда… неправда… ты лжешь… нет у тебя никого… — Не надо, — попросила Айджемал, — уходи,
