Истоки Каракумов - Огультэч Оразбердыева

А жизнь действительно потеряла всю былую прозрачность, простоту, четкий ритм. Не любовь в нее вошла, а словно болезнь, потому что Айджемал с того дня, как они стали просыпаться в одной постели, жила и дышала только Алмазом, остального для нее не существовало. Она сама страдала и мучилась от своей любви, но ничего не могла с собой поделать и только что не молилась на своего мужа. Она могла часами сидеть и смотреть, как он ест, пишет, как читает газету. Она горько плакала, если он, торопясь на работу, забывал поцеловать ее. Она изводилась, не находила себе места, если он задерживался в институтской лаборатории. Понимала, что материалы опытов нужны для его диссертации, но все равно торчала у окна или куталась в платок на крыльце дома. Конечно же она видела и его недостатки. Но они были как дождь за плотно закрытым окном — не касались ни чувств ее, ни разума, одни беззвучные капли мелькают. И лишь когда на свет появился ребенок, она немножко успокоилась, очнулась от своей душной угарной любви.

«Казалось, счастью не будет конца. Но что есть вечного под луной? Разрушаются горы, и мелеют моря, увядают цветы, умирают бабочки… Сегодня сад весь в кипении буйной, тугой, живой листвы, но дунуло зимним ветром — и только скелеты деревьев стучат голыми костями ветвей. Сегодня река бурлит и выступает из берегов своих, а назавтра лишь чахлая струйка, ползущая по ее руслу, являет взору тщету и немощность недавнего буйства. И река жизни так же причудлива в своем течении, хоть нет у нее ни берегов, ни зрителей. Скверно плывущему, если он один, еще хуже, когда на поверхности его поддерживает жалкая щепка, а не плот, — это обманчивая помощь, лучше уж в одиночку бороться с течением…»

Так Айджемал размышляла уже потом, когда все кончилось и в открытую форточку квартиры робко потянуло освежающей прохладой. А пока Алмаз был для нее и небом, и землей, и горами, и морем, и об одном лишь она тужила, что встретила его в двадцать пять, а не в восемнадцать лет. Она верила в неизменность счастья, хотя пыталась трезво взглянуть на вещи, ведь Алмаз не обманывал сказкой о жизненных идеалах.

Причиной разрыва явилась смерть отца Айджемал. Она неделю после похорон прожила в доме матери, а когда вернулась, ее встретило брюзжание мужа, что вот бросили его на произвол судьбы, рубашку погладить некому, носки постирать. Чай, мол, и тот холодным пить приходится. Конечно, все мы смертны, но жена обязана в первую очередь о муже беспокоиться.

Брюзжание длилось долго. Айджемал была удивлена, однако смолчала и стала лишь присматриваться к мужу, как к постороннему человеку. Да сердце нехорошо как-то защемило, стало тоскливо, сумеречно.

А посторонний в Алмазе просматривался все явственней и явственней. «Мы с мамой хотим поставить памятник на папиной могиле», — сказала однажды Айджемал. Он грубо возразил: «Нечего дурью мучиться! Нам мебель покупать надо. У туркмен не принято памятник ставить».

Айджемал опять промолчала, хотя у нее язык чесался ответить. Она вдруг вспомнила, что за все четыре года отец с матерью всего два или три раза навестили их, больше просили, чтобы она к ним внука привозила. Только сейчас она — зрячий слепец! — сообразила, что такое поведение родителей вряд ли можно было расценить как нормальное отношение к семье дочери. А почему? Стесняться им было нечего: отец — директор крупного столичного продмага, мать — знатная прядильщица, депутат горсовета. Чем же руководствовались они, избегая дом зятя?

Вспомнилось, как потчевал он друзей, которые нет-нет да и забегали к ним. Алмаз встречал их с распростертыми объятиями, обязательно покупал выпивку. Однако чай заваривал пожиже и угостить старался чем попроще, похуже. Правда, лакомый кусочек он приберегал для нее, но ей этот кусок порой в горло не лез — словно ела ворованное.

И как при внезапном озарении увидела она истинный облик человека, с которым клала голову на одну подушку, — его мелочность, эгоизм, завистливость, упрямство, откровенно утилитарный склад характера. Все, что раньше было милым и расплывчатым, отклонением от нормы, сразу обрело жесткую четкость.

Охлаждение обрушилось с такой же стремительностью и силой, как и любовь.

Айджемал пыталась как-то барахтаться в этом потоке, чтобы спасти семью, которую уже не стоило спасать. Алмаз же, заподозрив вредное влияние тещи, стал под любыми предлогами задерживать жену, когда у той возникало намерение посетить родительский дом, — то больным притворялся, жалуясь на сердце, то «вспоминал», что именно на сегодня гостей пригласил, то еще какой-либо предлог находил.

Над всем этим можно было бы посмеяться, сохранив любовь. Но ее не было. И Айджемал постепенно обрела ту самую «спортивную форму», ту независимость суждений и поступков, которая была присуща ей до замужества. А, обретя эту форму, высказала Алмазу в глаза все, что о нем думала.

Она ожидала взрыва.

Бури!

Землетрясения!!!

Однако ничего похожего не произошло. Алмаз спокойно выслушал и так же спокойно резюмировал: «Я предполагал, что рано или поздно нам придется разойтись». Лучше б он ее ударил. Лучше б ногами топтал, чем эти мертвые слова произнести! «С квартирой и вещами решим немного погодя, — сказал он. — Надеюсь, ты не станешь настаивать, чтобы их судебный исполнитель делил?»

Нет, она не станет настаивать!

Она проплакала всю ночь, страстно ненавидя себя за то, что разрешила пробраться в свое сердце этому пустопорожнему ничтожеству. И ранним серым утром подхватила сына и — в чем была, пешком через весь город, — ушла к матери.

К удивлению Айджемал, мать встретила так, словно ждала ее прихода. Они погоревали вместе, поплакали обнявшись. А потом, за завтраком, мать сказала: «Ничего, дочка, не тужи, это ты нечаянно чужую долю подхватила. Сыщется и твоя».

Что ж, так оно и вышло — сыскалась.

Сыскалась ли?..

…Она забрала только свои личные вещи да вещи сына, хотя Алмаз всерьез, не для формы настаивал на разделе имущества и квартиры. А ей ничего не нужно было — побыстрее бы оставить опостылевшие стены, куда уж тут табуретки делить.

Около двух лет прожила она под отчим кровом, все это время настойчиво выбивая квартиру и в своем министерстве и в горжилуправлении. «Какая тебе колючка под седалище попала? — сердилась мать. — Живешь и живи, никто тебя не гонит. Одной мне, что ли, гонять во всем дому?» Айджемал возражала: «Это по закону дом брата. Вернется Атагельды — поздно будет о квартире хлопотать». «Поместимся, — успокаивала мать. — Когда