Дома оставались жёны. Книга первая - Тамара Ивановна Леонова
Она тяжело вздыхает. Как холодно и неуютно жить без любви! Особенно, когда любимый человек вдруг становится чужим… Можно кричать, плакать, заболеть от горя, но ему уже безразлично, ему, который когда-то бережно поддерживал ее, чтоб она не споткнулась о камешек…
Лопата расплывается в глазах Лены от набежавших слез, она с трудом проглатывает комок, мешающий дышать. Потом встряхивается, смаргивает слезу и решает, приказывает себе больше об этом не думать. Довольно! Она веселый, жизнерадостный человек, она не умеет, не хочет страдать… Будет жить, как живется. И она еще будет любить. Да! Назло… назло ему!
Лена ожесточенно тыкает лопатой, не глядя куда, и вдруг останавливается, заметив наплывшую из-за спины тень.
— Сразу видно, что в конторе работали, лопату, как перо, держите.
Оглянувшись, смахнула вместе с потом слезинки и увидела директора МТС, который стоял за спиной, смачивая языком газетную цыгарку, и, усмехаясь, посматривал на лопату, на пальцы с облезшим маникюром, на босоножки. Свернул цыгарку, сунул в кармашек френча.
— Позвольте, — он взял из ее рук лопату и, подсекая с одного взмаха пласты дерна, быстро очистил большую площадку.
— Вот как надо! — сказал он, возвращая лопату. Задержался взглядом чуть подольше в ее широко раскрытых больших глазах, будто удивился чему-то, опять посмотрел, коротко пригладил растрепавшиеся волосы и большой, сильный, чуть сутулясь, пошел к стоявшему на дороге газику.
Лена задумчиво посмотрела вслед ему, прислушиваясь к чему-то в себе. Ветерок причесывает серый шелк ковыля и доносит запах полыни. Кругом степь и степь. То ныряет в долы, то взбегает на холмы. Вдали виднеется колокольня. Это Михайловское.
А ведь хорошо! Хорошо, несмотря ни на что. Ни большое народное горе, которое грозной тучей нависло над страной, ни свое, маленькое, но жгучее, ничто не может вытравить жадного желания жить, дышать вот этим чудесным воздухом, надеяться, верить в лучшее…
И вдруг перед внутренним взором Лены, как это бывает только во сне, пронеслись вереницей события, промелькнули месяцы, а может быть и годы, и она увидела себя на шумной улице родного города. Она шла в веселой вечерней толпе, ярко горели огни, нежный аромат только что политых петуний струился от клумб. Вдоль улицы тянулись нарядные, сплошь белые дома — Лена раньше не видела таких у себя в городе. Она шла и с радостным удивлением осматривалась вокруг. Это было чудесное «после войны»… «Так будет! Так будет!» — чуть не произнесла она вслух.
Лена энергично взялась за лопату. «Этот директор МТС, наверное, заметил, что у нее заплаканные глаза… неудобно».
Садилось солнце, удлинялись тени, и где-то уже вечер сторожил последний луч, чтобы тотчас же окутать все густой тьмой.
В первой бригаде позже всех заканчивало работу звено Анны Сычевой. Вот и теперь: уже вечер набросил на степь темную пелену, уже острым холодком потянуло с долин, а звено еще на полдороге к дому. Идут, будят смехом девичьим, шутками и прибаутками степную тишину. Идет и Анна с девчонками. Хмурится, шагу прибавляет, торопится домой. Вот уж, прости господи, в наказание ей, что ли, с этими быстроногими работать приходится! Люди уже в печах огонь развели, коров выдоили, а она еще в степи топает. А все из-за двух подружек — Луши и Ксенки. Что задумают, так уж всех взбулгачат Придумали на «уроки» работать… А «урок» такой: сколько за день ни намолотят зерна — все перевеять до самых последних охвостьев. Звено у Анны, как на подбор: самой старшей девятнадцать лет, из женщин — только она да Орина. Вот и вертят ими девчонки по-своему. Им-то что, много ли заботы? Хоть целый день в степи пропадай.
Но в глубине души Анна гордится своими «быстроногими». Она сама будто молодеет с ними, их юный задор передается и ей. Она смотрит на растущую гору зерна, подвозимого от комбайна, и думает с тревожным азартом: «Успеем или не успеем?» И уже привычным стало чувство торжествующего удовлетворения, когда они оставляли ток «чистым», то-есть, когда на нем не оставалось непровеянное зерно.
Во время короткого отдыха она вместе с ними дурашливо валится в солому и хохочет над пустяками, которые те болтают, как будто ей уже не перемахнуло за тридцать и у нее не бегают по двору двое ребят.
Работают они так же неуемно и безудержно, как и хохочут, щедро, не меряя, расходуют молодую силу. Анне приятно, что на правлении колхоза ее звено теперь стали упоминать рядом со звеном Матрены из второй бригады.
Две подружки — Луша и Ксенка идут рядом. Ксенка, младшая, старается ступать так, как Луша — спокойно, степенно, хотя ее быстрые ноги так и норовят побежать и даже подпрыгнуть. Смеется она так же, как Луша, запрокидывая голову и встряхивая косами. И так же, как Луша, всплескивает руками и говорит «Ой, девоньки!», когда хочет рассказать что-нибудь удивившее ее. Работают они всегда вместе, рядом, вечером вместе бегут в избу-читальню слушать радио и часто даже ночуют одна у другой, не успев за день переговорить обо всем. Ксенка, сама того не замечая, во всем подражает Луше. Это потому, что она очень уважает подругу.
— Ксена! — говорит Луша. — Знаешь, что я надумала? Ты пойдешь работать в звено Феклы, а я останусь здесь… а то, хочешь, я пойду, а ты останешься?
— Вот еще. Чего это? — обеспокоенно говорит Ксена и пробует разглядеть в темноте лицо подруги.
— А ты вот слушай-ка… У нас комсомольцев осталось сколько? Одиннадцать человек. Из них восемь в нашем звене, а в звене у Феклы нет ни одного комсомольца. Есть там девчонки, только они неорганизованные. Они там хотя норму вырабатывают, ну, только теперь нужно больше, иначе молотьбу не закончим до снега и хлеб не вывезем до тридцатого. А ты пойдешь к ним работать и организуй, чтобы, как у нас… Нет, лучше я пойду, а ты тут оставайся. Девушек там всего трое, а то замужние да пожилые, с ними не так-то скоро сговоришься… Кабы все такие, как тетка Анна, а то там эта ведьма Прасковья.
Ксенка огорченно молчала. Луша добавила:
— Это Андрей Петрович так посоветовал, Сыров. Тебя, говорит, выбрали комсомольским организатором и надо во все вникать…
— Ску-учно так-то врозь работать! — протянула Ксена.
— И мне скучно. А если надо? Сейчас прямо зайдем в контору и скажем бригадиру.
— Зайдем и скажем, — эхом откликнулась Ксенка.
Уже во всех окошках зажглись огни, и
