Уклады - Илья Мамаев-Найлз
Я пошел к ним навстречу, подал руку старшему, помог подняться.
Они уставились вниз, никого не увидели. Да и как? Сплошной туман.
– Где?
– Он там… Вот. – Я показал телефон, но там ничего не было. Оповещение о минимальном заряде аппарата, а через секунду и потери связи. То, что экран телефона разбился вдребезги от падения, меня совсем не волновало.
Мужики вопросительно посмотрели на меня.
– Он тут… – продолжил я. Оглянулся и понял, что указываю не совсем точно. Я испугался, то ли потому, что решил на секунду, что мне привиделось, то ли потому, что мог его не спасти.
– Я был там! – сказал я, поднялся выше, нашел камень, на котором поскользнулся, и топнул в это место подошвой, с намерением никогда не ступать отсюда, пока он не будет спасен. – Ровно отсюда вниз. Зовите спасателей!
Спасатели прибыли быстро, я все им объяснил и даже нехотя пропустил на охраняемое место.
Когда поднялся отец, они уже были внизу, нашли дедушку, уложили его на носилки и начали подъем. Отец протянул мне дополнительную батарейку для квадрика.
– Мама позвонила и сказала, что пригодится… – зачем-то объяснился он. Впервые я видел его в таком растерянном состоянии.
– Он там, – повторил я.
Отец напряженно кивнул, попытался посмотреть вниз, потом еще раз кивнул, будто сам себе. Еле слышно помолился на даргинском и сказал мне:
– Молодец… Да. Ты молодец. Ты увидел его через эту штуку?
Вместо ответа я вдруг всплакнул. Не знаю как, не знаю зачем. Какой стыд. Еще и перед отцом… А он приобнял меня и сказал:
– Ничего. Ин ша Аллах, все будет хорошо.
– Живой! – сказал эмчеэсник, отвечавший за крепления, установленные в месте, где я упал. Он поднял над головой рацию. Из динамика прозвучало что-то малоразборчивое. – Толик, повтори.
Ответ повторился.
– Да, живой, – выдохнул эмчеэсник и с улыбкой плюхнулся на камень.
Отец прошептал на даргинском: «Вся сила принадлежит только Ему».
У нас не было возможности подойти близко, разглядеть дедушку, когда его вытащили. Его обступила многочисленная родня, медики и эмчеэсники. Передавая друг другу носилки, они потащили его через лес.
– Красавчик, – сказал тот, что с рацией, выкручивая из скалы крепления. – Хорошо придумал с этой леталкой.
– Леталка? А… – я еле улыбнулся.
– А где она?
– Заряд сел, связь потерял. Упала, наверное, – пожал я плечами и, заметив, как это выглядит, сразу исправился: – Да ничего. Главное, пригодилась.
– Да, посмертно наградить надо, – усмехнулся эмчеэсник и ушел.
Мы с отцом посмотрели вдоль обрыва и решили, что не готовы спускаться тем же путем, каким поднимались. Прошли за всеми через лес, вышли на луг, где как раз взлетал вертолет с дедушкой Рамазаном. Мы потопали в село, подгоняемые ветром с мелким дождиком.
Кто-то позвонил отцу, тот покивал, положил трубку и объяснил:
– Там внизу следы баранов были. Похоже, они туда упали, а он полез за ними и тоже упал.
– А где барашки?
– Наверно, в реку упали или ушли вдоль. Поищем завтра.
Вечером того же дня, отоспавшись, я пришел на кухню. Мама собирала ужин. Отец пришел с работы, как всегда, минута в минуту. Я услышал его салам. Он умылся в ванной, но, вместо того чтобы обойти меня со спины, остановился. Я обернулся и увидел у него в руках свой теперь уже обзаведшийся боевыми отметинами квадрокоптер. Смущенно отец сунул его мне.
– Не знаю, работает или нет. Если не работает, я куплю новый. Еще лучше.
Он сел напротив меня и продолжил:
– Мне не нравятся твои планы с видеосъемками. Но Ахмедовы Ахмады побеждают во всех конкурсах.
Не знаю, шутка это была или он сказал всерьез. Только мама понимала его интонации.
– Кири бааб, – сказал я.
Он пожал плечами. Мама продолжила разговор о том, как хорошо, что дедушка пришел в себя и что завтра можно будет всем его навестить. Потом она стрельнула бровями так, чтобы это видел только я, напоминая о моем обещании поговорить с отцом как мужик с мужиком. Чтобы рассказал о своих мечтах, целях, планах. И я нерешительно, но сделал это. Наверное, длиннее речи я в жизни отцу не произносил. Может, целых две минуты. Он молча выслушал, кивнул, сказал, что все равно против, но понимает, что молодежь теперь другая. На мое желание уехать до начала лета, то есть провести его в Махачкале, отец ничего не ответил.
Когда он ушел спать, мы с мамой расценили это как то, что он оставил решение за мной. И всю ночь, возможно, из-за размышлений, а может, из-за нарушенного сна я думал о том, что буду делать завтра. Остаться тут, среди навоза и сена, или уехать за своей мечтой?
* * *
– Я думал, ты уедешь, – сказал отец, найдя меня на рассвете у ворот загона.
– Я тоже, – ответил я, поддевая лепешку навоза высокими ботами.
– Я не против. Можешь поехать, сделаешь разведку, чё-как там для твоих блогерских движений.
– Успею, – ответил я.
Мне хотелось сказать ему о том, что сказала мне бабушка Ами в тот день, когда меня поколотили мальчики и унизила девочка. О том, что отличает мальчика от мужчины: мальчик делает то, что хочет, а мужчина то, что должен. Я не сказал. Отец и без меня всегда знал это. Ему слишком рано пришлось стать мужчиной. Ведь его отец, тот самый советский Ахмед, умер в тридцать девять. Его сыну Ахмаду было уже сорок, а сыну Ахмада, тоже Ахмаду, теперь шестнадцать. Здесь, в наших местах, в шестнадцать ты уже мужчина, а значит, отвечаешь за свои слова и за свои дела, а еще лучше, если дела и слова будут об одном и том же.
Я открыл ворота, посмотрел на восемьдесят семь барашков. Трех потеряшек еще предстояло найти.
– Последняя маршрутка уезжает через час, – сказал отец.
– Скоро лето, – ответил я. – У нас много работы, дудеш.
свадьба. Екатерина Манойло. Лапша
Она могла попросить все что угодно. Машину, путевку, шопинг, даже квартиру себе и маме, в конце концов. Но Марина была не из наших, она хохотнула, как продавщица, которой сказали: «Сдачу оставьте себе», и пожала плечами, мол, подумаешь. Тогда мулла снисходительно улыбнулся, качнул головой и снова попросил придумать себе подарок. Вообще Марина знала об этом ритуале, не могла не знать, потому что перед никахом обсуждаются все обязательные условия. Поймала взгляд Миры, она закатила глаза: какая сноха кокетка. Потом мы с Алией обменялись ухмылками, Мира что-то шепнула на ухо Айслу… и так женская сторона в мечети стала похожа на группу болельщиц – еще мгновение, и мы начали бы скандировать: «Про-си день-ги!» Но Марина снова разочаровала всех, кроме мужа, заказав ужин в ресторане. Мулла вписал этот махр в свидетельство о никахе. Мужчины-свидетели цокнули языками.
Мулла принялся колдовать над расписной кисайкой: положил на дно два кольца, добавил ложку меда, попросил воды, почему-то принесли минеральную, соленую. Я знаю это, потому что ажека лечит ею почки и пьет эту гадость как лимонад, добавив варенье, и летом в окрошке. Перемешал, зачерпнул десертной ложечкой, дал отпить старикам, потом молодоженам и приготовился поить с ложечки всех гостей, выстроившихся в ряд, точно дети после прививки за витаминкой. Мы с сестрами пригубили освященной воды и решили не сводить глаз с родственников Марины, которых мы называли Три Б: блондины, болтливые, брезгливые. Как мы и думали, они кривили смущенные улыбки и всё уступали и уступали место казахской родне, пока вода в кисайке не закончилась.
От центральной площади до мечети двадцать минут пешком. А если не обходить парк культуры и отдыха, а пройти сквозь него, мимо памятника Ленину, мимо ларьков сахарной ваты с тараканчиками, мимо чертова колеса, в пятницу мимо двух-трех пар фотографирующихся молодоженов, в субботу мимо пяти-восьми позирующих, несмотря на усталость от солнца
