Отчет. Рассказы - Сьюзен Зонтаг

словно двое мальчиков-подростков после первого в жизни посещения борделя, принялись выставлять себе оценки. Меррил счел, что мы выступили триумфально. Мною владели стыд и уныние, хотя я согласилась с мнением, что мы не произвели впечатления полных идиотов.

– Черт, что ж мы книгу с собой не взяли! – сказал, прервав долгое молчание, Меррил, когда мы подъезжали к моему району. – Чтоб он нам ее подписал.

Я, скрипнув зубами, смолчала.

– Отлично прошло, – сказал Меррил, когда я вышла из машины у своего дома.

Я почти уверена, что мы никогда больше об этом не говорили.

Десять месяцев спустя, когда «Доктор Фаустус», анонсированный с большой помпой (выбор книжного клуба «Книга месяца», первый тираж – более ста тысяч экземпляров), поступил в продажу, мы с Меррилом, испытывая приятное головокружение, глазели в Pickwick на стопки одинаковых книг на железном столе перед кассой. Я приобрела свой экземпляр, Меррил – свой; мы прочитали роман вместе.

Невзирая на все похвалы, книга имела не такой большой успех, как ожидал Томас Манн. Рецензенты почтительно выразили определенные сомнения, американская репутация Манна начала понемногу сдуваться. Эра Рузвельта завершилась окончательно, а холодная война уже началась. Манн задумался о возвращении в Европу.

А мне в тот момент оставалось несколько месяцев до большого переезда, начала настоящей жизни. После окончания средней школы в январе для меня начался семестр в Калифорнийском университете в Беркли, а для невезучего Джорджа – срок в Сан-Квентине (по его статье сажали минимум на год, максимум на пять); осенью 1949 года я распрощалась с Калифорнийским университетом и поступила в Чикагский, куда со мной отправились Меррил и Петер (оба окончили школу в июне), и стала изучать философию, а затем, а затем… Я шла дальше, шла по жизни, и моя жизнь оказалась в основном именно такой, какой ее так уверенно воображало четырнадцатилетнее дитя.

А Томас Манн, отбывавший срок здесь, совершил свой переезд. Он и его Катя (в 1944 году получившие американское гражданство) решили покинуть Южную Калифорнию, в 1952 году вернулись насовсем на частично сровненную с землей волшебную гору Европы. Пятнадцать лет прошло в Америке. Он жил здесь. Но в подлинном смысле он жил не здесь.

Спустя годы, став писателем, сведя знакомство с многими другими писателями, я научилась терпимее относиться к зазору, отделяющему человека от его творчества. Но даже теперь та встреча продолжает казаться мне чем-то недозволенным, неприличным. По моему опыту, неизгладимые воспоминания – чаще всего воспоминания о неловких моментах.

Я до сих пор испытываю ликование, чувство признательности за вызволение из своего удушливого детства. Восторги сделали меня свободным человеком. Восторги – а также чувство неловкости, которым мы расплачиваемся за обостренные восторги. Тогда я ощущала себя взрослым человеком, вынужденным жить в теле ребенка. А с тех пор как детство закончилось, чувствую себя ребенком с привилегией жить в теле взрослого. Сидящий во мне ревнитель серьезности – а он был зрелым еще внутри ребенка – по-прежнему уверен, что реальная жизнь еще впереди. По-прежнему видишь перед собой большие просторы, далекие горизонты. «Я уже в реальном мире?» – по-прежнему спрашиваю я себя сорок лет спустя… точно так же маленькие дети в долгой утомительной поездке беспрестанно спрашивают: «Мы уже приехали?» Чувством полноты бытия, присущим детству, я была обделена. Но есть компенсация: мне остается, всегда остается горизонт, где полнота бытия маячит, горизонт, куда меня влечет сладостность восторга.

Я никогда никому не рассказывала об этой встрече. Много лет держала ее в секрете, словно что-то постыдное. Словно она случилась между совсем другими людьми, двумя фантомами, двумя существами в промежуточном состоянии, двумя транзитными пассажирами: между сгоравшим от неловкости, пылким, опьяненным литературой ребенком[8] и богом в изгнании, проживавшим в районе Пасифик-Палисейдс.

Планы поездки в Китай

PROJECT FOR A TRIP TO CHINA

Перевод С. Силаковой

I

Я еду в Китай.

Перейду пешком через мост Ло Ву над рекой Шам Чун, отделяющей Гонконг от Китая.

И, пробыв некоторое время в Китае, перейду пешком через мост Лоху над рекой Шам Чун, отделяющей Китай от Гонконга.

Пять переменных:

мост Лоху

река Шам Чун

Гонконг

Китай

Хлопчатобумажные кепки

Рассмотреть другие возможные пермутации.

Мне никогда не доводилось бывать в Китае.

Мне всегда хотелось побывать в Китае. Всегда.

II

Утолит ли эта поездка некую жажду?

Вопр. [тянет время]: Твою жажду побывать в Китае, ты хочешь сказать?

Отв.: Хоть какую-нибудь.

Да.

Археология разновидностей жажды.

Но это же вся моя жизнь!

Не паникуй. «Исповедь – ничто, познание – всё»[9].

Цитата, но чьи это слова, я вам не скажу.

Подскажу:

– писатель

– мудрый человек

– австриец (т. е. еврей из Вены)

– беженец

– умер в Америке в 1951 году

Исповедь – это я, а познание – это все люди.

Археология зарождения идей.

Вы мне позволите один-единственный каламбур?

III

Идея этой поездки – давняя-предавняя.

Когда она зародилась? Она живет во мне с тех пор, как я вообще себя помню.

– Проверить гипотезу, что жизнь во мне зародилась в Китае, хотя я появилась на свет в Нью-Йорке, а воспитывалась в разных других местах (в Америке).

– Написать М.[10]

– Позвонить?

Внутриутробная связь с Китаем: возможно, определенные блюда. Но, насколько я припоминаю, М. никогда не говорила, что ей так уж нравилась китайская еда.

  – Разве она не говорила, что на банкете у генерала выплюнула, не надкусив, столетнее яйцо в салфетку?

В любом случае что-нибудь да просочилось сквозь кровавые мембраны.

Китай Мирны Лой, Китай «Турандот». Красавицы-миллионерши сестры Сун из колледжей Уэллсли и Уэслиан и их мужья[11]. Ландшафт: нефрит, тиковое дерево, бамбук, жаркое из собаки.

Миссионеры, иностранные военные советники. Скупщики пушнины в пустыне Гоби, и один из них – мой молодой отец.

Образы Китая там и сям в первой гостиной, которую я помню (оттуда мы съехали, когда мне было шесть): упитанные слоны из слоновой кости и розового кварца вышли на парад, черные каллиграфические надписи на узких свитках из рисовой бумаги в золоченых рамках, Будда-Обжора[12], обездвиженный под широким абажуром из туго натянутого розового шелка. Будда Сострадания, стройный, из белого фарфора.

– Историки китайского искусства различают фарфор и протофарфор.

Колонизаторы коллекционируют.

Трофеи, вывезенные оттуда, оставленные в знак почтения к другой гостиной, той, что была