Отчет. Рассказы - Сьюзен Зонтаг
– На мой взгляд, это самая смелая книга из всех, что я написал. – Он кивнул нам. – Самая неистовая моя книга.
– Мы с нетерпением ждем возможности ее прочесть, – сказала я, всё еще надеясь, что он заговорит о «Волшебной горе».
– Но в то же время это книга моей старости, – продолжал он. Долгая, долгая пауза. – Мой «Парцифаль», – сказал он. – И, конечно, мой «Фауст».
Казалось, он на миг отвлекся, словно вспоминая что-то. Закурил новую сигарету, слегка повернулся в кресле. Потом положил сигарету в пепельницу, потеребил указательным пальцем усы; помню, мне показалось, что его усы (никто из моих знакомых не носил усов) словно малюсенькая шляпа над губой. Я призадумалась: не значит ли это, что разговор окончен?
Но нет, он продолжил. Помню словосочетания «судьба Германии»… «демоническое и бездна»… а также «фаустовская сделка с дьяволом». Несколько раз всплывало имя Гитлера. (Затронул ли он проблему Вагнера – Гитлера? Кажется, нет.) Мы изо всех сил старались продемонстрировать, что его слова для нас – не совсем пустой звук.
Вначале я ничего, кроме него, не видела: обстановка комнаты расплывалась – так действовал трепет перед физическим присутствием Манна. Но потом я начала замечать всё новые и новые подробности. Например, предметы, разложенные на столе довольно беспорядочно: ручки, чернильница на подставке, книги, бумаги, а также выводок маленьких фотокарточек в серебряных рамках, обращенных ко мне оборотными сторонами. Что до картин и фото на стенах, то я узнала в лицо только Ф. Д. Р.: снимок с автографом, президент был запечатлен с кем-то еще – как смутно припоминаю, с мужчиной в форме. И книги, книги, книги на стеллажах от пола до потолка, две стены книг. Находиться в одной комнате с Томасом Манном было волнующе, грандиозно, потрясающе. Но в то же время я слышала зов сирен – меня манила первая личная библиотека, которую я увидела своими глазами.
Пока Меррил подавал мяч, давая понять, что по части легенды о Фаусте он не полный невежда, я украдкой разглядывала библиотеку, пытаясь ее мысленно сфотографировать. Как я и ожидала, почти все книги были немецкие, много собраний сочинений в кожаных переплетах; озадачивало, что лишь немногие названия поддавались расшифровке (я и не подозревала о существовании готического шрифта). Немногочисленные американские книги, все явно изданные недавно, опознавались сразу – по ярким, как бы вощеным обложкам.
Теперь он говорил о Гёте.
Мы с Меррилом действовали так, словно и впрямь отрепетировали всё заранее: нащупали учтивый, ненатужный ритм разговора, задавая вопросы, едва казалось, что студеный поток слов Томаса Манна оскудевает, почтительно восхищаясь каждым его высказыванием. Меррил был тем Меррилом, который мне так полюбился: спокойным, обаятельным, ни в коем смысле не глупым. Я устыдилась своих опасений, что перед Томасом Манном Меррил опозорится и заодно опозорит меня. Меррил справлялся отлично. А я, сказала я себе, на троечку. Сюрпризом тут был Томас Манн: я ожидала, что понять его будет сложнее.
Меня бы не покоробило, если б он говорил, словно книга. Мне того и хотелось, чтобы он говорил, словно книга. Но меня начало смутно коробить (как я формулирую теперь, тогда я так сформулировать не смогла бы), что он говорит, словно книжная рецензия.
В эту минуту он говорил о художнике и обществе, фразами, которые я помнила по его интервью в The Saturday Review of Literature – еженедельнике, который, по моему разумению, я переросла, открыв для себя затейливую прозу и замысловатые споры в Partisan Review – его я совсем недавно стала регулярно покупать в лавке на Голливудском бульваре. Но, рассудила я, если слова, произносимые им сейчас, кажутся мне слегка знакомыми, всё потому, что я прочла его книги. Откуда ему знать, с какой истовой читательницей он столкнулся в моем лице? Разве он обязан говорить что-то, чего еще никогда не говорил? Я отказывалась разочаровываться.
Задумалась: а не сказать ли ему, что «Волшебная гора» мне так понравилась, что я прочла ее два раза? Нет, ерунда какая-то. Вдобавок я боялась, что он спросит меня о какой-нибудь из своих книг, которых я не читала, хотя он пока не задал ни одного вопроса.
– «Волшебная гора» для меня очень много значит, – отважилась я, наконец, с чувством «сейчас или никогда».
– Иногда случается, – сказал он, – что у меня спрашивают, какой из своих романов я считаю величайшим.
– А-а, – сказала я.
– Да, – сказал Меррил.
– Я бы сказал, и именно так я отвечал в недавних интервью…
Он помедлил. Я затаила дыхание.
– «Волшебная гора».
Я выдохнула.
Дверь распахнулась. Вот оно, избавление: вошла медлительной поступью жена-немка, в руках поднос с печеньем, маленькими пирожными и чайным сервизом. Нагнулась, пристраивая его на низкий столик перед софой, придвинутой к стене. Томас Манн встал, обогнул письменный стол, поманил нас к софе; я подметила, что он очень худой. Мне хотелось поскорее вернуться в сидячее положение, и я присела рядом с Меррилом там, где велели, едва Томас Манн расположился неподалеку, в кресле с подголовником. Катя Манн налила чай из тяжелого серебряного чайника в три хрупкие чашки. Когда Томас Манн поставил блюдце себе на колени и поднес чашку ко рту (мы в унисон последовали его примеру), жена сказала ему вполголоса несколько слов по-немецки. Он покачал головой. Ответил по-английски: «Это неважно» или «Не сейчас», что-то в этом роде. Она отчетливо вздохнула и вышла из кабинета.
– Ну-с, – сказал он, – теперь мы будем есть. – И без улыбки указал нам на пирожные: угощайтесь, мол.
На краю низкого столика с подносом стояла маленькая египетская статуэтка; в моей памяти отпечаталось, что это была вотивная фигурка для погребального обряда. Она напомнила мне, что Томас Манн написал книгу «Иосиф в Египте», ее я однажды полистала в Pickwick и как-то не прониклась. Надо попробовать заглянуть в нее снова, решила я.
Все молчали. Я ощутила, какая насыщенная, сосредоточенная тишина стоит в этом доме – такой тишины я прежде никогда не ощущала; а еще почувствовала замедленность и скованность каждого своего движения. Глотнула чаю, велела себе не насорить крошками печенья, тайком переглянулась с Меррилом. Наверное, на этом всё.
Поставив чашку и блюдце на поднос, а затем прикоснувшись к уголку рта краешком плотной белой салфетки, Томас Манн сказал, что ему всегда приятно знакомиться с молодыми американцами, что в них ощущаются бодрость, здоровье и оптимистичный в своей основе характер великой страны. Я упала духом. Сбываются мои худшие предчувствия:
