Кризис Ж - Евгения Анатольевна Батурина
Мы поднялись на пятый этаж, позвонили. Лена была какая-то сникшая и вялая. Мама ее мне сразу понравилась – от нее тепло исходило, как от мощного обогревателя. Кота она называла ласково «Братец», а дочке явно и искренне обрадовалась. Просила нас посидеть подольше, накрыла стол, предлагала переночевать. Папа появился один раз, вышел, ухнул «здрассте» и исчез в комнате, откуда раздавались скрипучие телевизионные голоса.
Братец Зайка был в общем приятно удивлен, но нервничал, мэкал, терся о мои ноги и, судя по всему, просился домой. Не был уверен, что его приключения на сегодня закончены.
Когда мы допили чай, позвонила моя мама, сказала, что они добрались до Воронежа и вселились в отель (она так и сказала – вселились, мой добрый дух по имени Лариса!).
Лена посчитала, что это знак и пора нам ехать обратно в Москву. Мама ее огорчилась, но скрыла это за суетой – начала собирать нам в дорогу какие-то судочки и пакетики. Спросила с надеждой:
– К Новому году приедешь? Я селедку б купила.
– Спасибо, мам, – неопределенно ответила Лена и почти побежала на улицу.
Мы сели, я начала вносить адрес Нехорошей квартиры – теперь мой, – в навигатор, Зайка расположился у Лены на коленях в переноске. Фиолетовую мышку, которую подарила ему добрая тетя Наташа, взял с собой.
– Мама мне покупает перед Новым годом селедку на рынке, у одной и той же женщины, вкусную очень. И разделывает, чтоб мне не возиться, все косточки достает. А я забираю, отвожу домой в Балашиху и делаю на Новый год селедку под шубой. Мой муж любит. Салат, – уточнила Лена. – А когда я уезжаю, не любит.
Она помолчала, потом сказала тихо-тихо, мне даже показалось, про себя:
– А хорошо все-таки, когда тебя кто-то всегда ждет. Не настаивая ждет, а надеясь. Такой свет в окошке, знаешь?
В Москву мы приехали уже ночью. Зашли со двора. В Нехорошей квартире горел свет. Я мысленно посчитала окна – Антонинина комната.
Теперь и меня кто-то ждет, не настаивая.
Глава третья
Почему женщины унывают
Нехорошая квартира, 30 октября, утро
На следующее утро я как встала, так начала помогать людям – в основном против их воли. Поднялась пораньше, чтобы опередить гостей: чувствовала себя немного виноватой за то, что бросила вчера всю компанию ради Тулы и кота. Сестра Антонина, правда, уверяла, что им и без меня было весело. Они много разговаривали, пару раз выпили кофе из новых кофеварок и все-таки поиграли маленькой взбодрившейся группой в «Монополию». А потом приехал Фома, брат Гавриила, чтобы забрать на дачу старую плиту и, собственно, Гавриила – который к тому моменту скупил в «Монополии» весь центр Москвы и на этом основании отказывался его покидать. Вопил и отмахивался пачкой монопольных денег: «Не поеду я в ваши Луховицы, у меня тут отель на Арбате простаивает!»
– Этот брат Фома выглядит, как Финист – Ясный сокол, – рассказывала сестра. – Так что мы его тоже позвали к столу. Он и пришел. С женой, которая сначала в машине осталась… Эх. Я уж думала, он нашей Марусе подойдет.
Так я выяснила, что Маруся теперь – наша.
Она, кстати, ночевала в гостиной, на кресле-кровати, как и было велено. Накрылась своим же пледом. Рядом на диване постелили Лене Маленькой. Тетя Лена с Владимиром Леонидовичем легли в своей комнате, а Антон – на диване в холле (ему разрешили с важным условием: спать он будет один). Лиза Барбос уехала на улицу Красных Зорь, мотивируя это тем, что может уснуть только в собственной кровати. Фома – Ясный сокол увез Гавриила, плиту, жену и Жеку, который живет где-то на Волгоградке по дороге в Луховицы. Антонина дождалась нас с Леной и Зайкой, предложила кофе с тортом-пирожками-бутербродами-курицей-гриль, мы отказались. Лену Маленькую наша поездка, похоже, утомила – она сразу пошла спать. Я тоже зевала и пыталась отпроситься у кота в ванную: он забрался мне на колени и припечатал их собой: все, ты моя, побег в сумке был ошибкой, блудный котик осознал и никуда от тебя теперь не денется (а ты от него тем более, мэ!).
– А я сегодня Борю вспоминала, – призналась я сестре.
– Я тоже, – сказала Антонина. – И еще решила расстаться с Гошей.
Мы с Зайкой подпрыгнули было, но сестра нас остановила:
– Не надо. Ты ведь не удивлена. Даже не спрашивала уже сегодня, где он, – привыкла, что его всегда нет. Вот и я привыкла. А это, знаешь ли, плохая привычка. В общем, мне теперь все ясно.
Она потерла глаза, как будто для лучшей видимости, и снова заговорила:
– Понимаешь, у него и без меня слишком много женщин. И проблем. Мама, жена, дочка. Они ведь с Лейсан даже не разведены, ты знала? Типа он выше всего этого и штамп в паспорте ничего не значит. А вот я б не сказала, что не значит. Каждое ее слово для него законнее любого брака. Она там в Питере осваивает азы материнства, и не слишком успешно. Показательно забрала Таню к себе, но тут выяснилось, что ребенком надо заниматься. Рано вставать, в школу водить, и к врачу, и на кружки, и вникать во всякие проблемы – почему подруг нет, почему живот перед уроками регулярно болит и что по окружающему миру задали. А Лейсан же человек творческий, не то что мы, все остальные, из окружающего мира. И у нее ночами вдохновение, сочинительство, концерты или новейший бойфренд со сложным характером – тоже творец, на саксофоне играет. В общем, как только им с Лейсан надо поиграть на саксофоне, Гоша выезжает в Питер первым же мустангом. А также – когда у Тани горло-живот болит или плохое настроение. А также – когда плохое настроение у Лейсан. Помнишь, мы с ним ездили в Питер праздновать нашу годовщину? Отлично отпраздновали. Он ночевал с Таней у Лейсан, а мы с Кузей у Лисицкой – даже бронь в отеле отменили. Потому что как только Лейсан прознала, что он в Питере, тут же оказалось, что Таня плачет и боится засыпать без папы. Он приехал – а плачет-то как раз Лейсан: кавер на Арету Франклин не записывается, саксофонист себя плохо ведет, беда бедой. Гоша помог записать трек, остался с Таней, Лейсан к саксофонисту отправилась мириться. Нормальная семья, ну.
Я вцепилась в Зайку так, что он попытался сбежать. Антонина же бесцветным
