Белая книга - Ган Хан

Когда придет время отъезда, она захочет сказать что-то темной тишине этого дома – ведь больше у нее не будет такой возможности.

Когда ночь, казавшаяся бесконечной, пройдет, и сквозь незашторенное окно на северо-востоке ворвутся темно-синие сумерки,

когда на фоне ультрамаринового неба стройные тополя постепенно обнажат свои точеные скелеты,

ей захочется сказать что-то тишине воскресного рассвета, пока дом, где она снимала квартиру, еще не покинули бывшие соседи.

Еще немного, прошу тебя.

Я еще не очистилась добела.

Рубеж

Она выросла на этой истории.

Она родилась раньше срока, семимесячной. Мать, которой было двадцать два, оказалась не готова к родам. В тот день впервые ударил мороз. Мама была дома одна. Новорожденная девочка тихонько плакала, но вскоре затихла. Мать одела ее крошечное окровавленное тельце в распашонку и аккуратно запеленала в хлопковую простыню, оставив личико снаружи. Получив пустую грудь, девочка инстинктивно начала ее слабо сосать, но быстро прекратила. После того как мама переложила ее на теплый пол, она больше не плакала, даже глаза не открывала. Опасаясь самого страшного, женщина периодически теребила одеяло, и тогда девочка размыкала веки, но ее взгляд быстро затуманивался и веки снова слипались. В какой-то момент она перестала реагировать и на тряску. Но перед рассветом в материнской груди появилось молоко, и девочка начала его сосать – значит, она еще дышала. Несмышленая малышка, закусив сосок, жадно пила, все активнее и активнее. Ее глазки все еще были закрыты. Она еще не осознавала, какой рубеж пересекла.

Заросли тростника

Она идет сквозь заросли тростника, с ночи запорошенные снегом. Рассматривает каждый колосок, белый и тонкий, склонившийся под тяжестью покрова. В небольшом болоте, окруженном тростником, живет пара уток. Согнув шеи, в самом центре озерка они пьют мерзлую воду там, где ледяная корка соприкасается с серо-голубой водой.

Прежде чем отвернуться, она спрашивает себя: хочу ли я идти дальше? Стоит ли?

Было время, когда она, дрожа, говорила «нет».

Но теперь, не удостоив себя ответом, она продолжает идти. Она покидает это полузамерзшее болото, застывшее между благолепием и обыденностью.

Белая бабочка

Допустим, что жизнь – не прямая линия. Тогда в какой-то момент она осознает, что повернула за угол. Обернувшись, она не увидит ничего из пережитого и поймет, что в ее жизни начался новый период. Эта дорога будет покрыта не снегом или льдом, а мягкой светло-зеленой весенней травкой. На этом пути, возможно, ее взгляд привлечет маленькая белая бабочка, и она сделает несколько шагов, следя за трепетным и тревожным, как душа, порханием. И только в этот момент она поймет, что окружающие ее деревья медленно возрождаются к жизни, будто одержимые, источая незнакомый удушающий аромат, языками пламени рвутся вверх, в атмосферу, к свету, чтобы стать еще пышнее.

Душа

Она подумала: если душа существует, ее невидимые колебания похожи на порхание бабочки.

В таком случае души жителей этого города, наверно, время от времени пролетают мимо стены, у которой были расстреляны, и зависают там ненадолго. Но ей известно, что горожане зажигают свечи и возлагают цветы не для очищения этих душ. Нет ничего постыдного в том, чтобы быть казненным. Жители города хотят продлить траур по усопшим.

Она думала о том, что произошло у нее на родине, о трауре, которого не удостоились погибшие. Она представляла, как их души тоже могли бы почитать в самом центре города, и поняла: в родной стране так и не сделали этого.

А еще – что было менее важно – она узнала, как проходит ее восстановление. Конечно, физически она еще не умерла. Душа еще обитала во плоти. Это тело уже не было молодым и напоминало остаток кирпичной стены, уцелевший после бомбежки и перенесенный на новое место. Руины, тщательно отмытые от крови.

Она шла, стараясь идти так, как человек, который не был сломлен. Все, что было не заштопано, она прикрыла чистой пеленой. Никаких разлук и никакого траура. Она верила, что, убедив себя в том, что ее жизнь никогда не рушилась, она перестанет чувствовать себя сломленной.

Так, ей осталось сделать всего несколько вещей:

перестать лгать,

приподнять пелену (открыть глаза)

и поставить свечи за упокой всех усопших и их души, включая ее собственную.

Рисовая крупа и рисовая каша

Она идет, чтобы купить рис и воду на ужин. Найти клейкий рис в этом городе – задача не из легких. Только в крупных супермаркетах можно купить подобный – испанский, в маленьких полукилограммовых пакетиках. Она возвращается домой, белое зерно лежит в ее сумке. Над миской свежесваренной каши клубится белый дымок. Она сидит перед ней, словно приготовившись к молитве. Чувство, рождающееся в ее душе в такой момент, невозможно отрицать. Просто невозможно.

3

Все белое

Через год после потери первой дочери мама родила мальчика – снова раньше срока. Он был еще более недоношенным и умер сразу, даже не открыв глаза. Если бы этим двум жизням удалось преодолеть критическую точку и задержаться в этом мире, три года спустя не родилась бы я, а еще через четыре года – мой брат. И маме не пришлось бы до самой смерти бередить свою душу этими мучительными воспоминаниями.

Если бы кто-то из вас выжил, меня не должно было существовать.

Я живу, потому что вы тогда погибли.

Только между светом и тьмой, сквозь голубоватую щель мы можем едва разглядеть лица друг друга.

Твои глаза

Когда я смотрела на мир твоими глазами, все выглядело иначе. В твоем теле я по-другому ходила. Я хотела показать тебе только чистое. До жестокости, горя, отчаяния, грязи, боли, чтобы сначала ты увидела чистоту, которая превыше всего. Но все пошло не так. Я снова и снова вглядывалась в твои глаза, как будто хотела найти очертания в бездонном черном зеркале.

Мама часто повторяла в детстве: если бы мы жили в городе, а не в деревенском доме на отшибе. Если бы скорая сразу забрала нас в больницу. Если бы малышку с личиком как лунный