Белая книга - Ган Хан
И вот в конце августа, каждый с тяжелым рюкзаком и чемоданом, мы с тринадцатилетним сыном сели в самолет. Это было первое путешествие, в которое мы отправились вдвоем, и я была невероятно растеряна, словно скованная длинными невидимыми и неосязаемыми путами.
Первый месяц прошел в заботах. Я сняла квартиру на пятом этаже, из окон которой были видны верхушки сияющих тополей, записала сына в международную школу на один семестр, сфотографировалась для проездного, оформила номер мобильного телефона и каждый день ходила в ближайший супермаркет за кастрюлями, сковородками, разделочными досками, одеялами, покрывалами – всем, что не уместилось в багаже. Загружала покупки в чемодан и увозила домой. По утрам я гладила белую рубашку сына, готовила завтрак, упаковывала перекус в школу, а потом наблюдала из окна, как он бредет вдоль реки с рюкзаком и спортивной сумкой на плече. По пятницам я встречалась с Юстиной – она учила меня польскому, а я ее – китайским иероглифам. Юстина преподавала в Варшавском университете религии Кореи, и я посоветовала ей книгу Вонхё «Пробуди свой ум и практику». «Сколько ни корми свое тело сладостями, как ни ублажай, оно все равно умрет. Можно облачаться в шелка, оберегая себя, но жизни неизбежно настанет конец». Время летело незаметно, пока я, готовясь к занятиям, искала значение неизвестных иероглифов.
Через месяц, адаптировавшись, я поняла, что наконец обрела душевную свободу – чего никогда не получила бы в Сеуле. Гуляла, гуляла – пожалуй, это все, чем я занималась в Варшаве. Я часто бродила по тихой набережной реки недалеко от дома. Садилась на автобус, доезжала до Старого города и просто бродила по переулкам. Бесцельно брела по тропинкам парка «Лазенки», который располагался ближе к дому. В такие минуты я думала о книге «Белое», которую хотела написать еще до отъезда из Кореи.
В корейском языке существуют два слова, которые означают «белый». Одно символизирует чистоту, белоснежную, как сахарная вата, второе навевает мысли о жизни и смерти. Мне хотелось написать книгу о «белом» во втором значении. Во время одной из прогулок мне пришла в голову мысль, что начать стоит с воспоминаний о первом ребенке моей матери. Двадцатидвухлетняя, она оказалась одна, когда неожиданно отошли воды, и все два часа жизни малышки моя мама повторяла: «Умоляю, не умирай». Я брела по тропинке у реки, когда эти слова вдруг застряли у меня в горле, и я поняла, что они кажутся мне странно-знакомыми. Несколькими месяцами ранее я все никак не могла закончить редактировать пятую главу «Человеческих поступков», снова и снова переписывая реплику выжившей после пыток Сончжу, обращавшейся к болеющей Сонхи. «Не умирай», – написала я.
В конце октября по совету Юстины я сходила в Музей Варшавского восстания. Осмотрев основную экспозицию, я зашла в кинотеатр при музее, где показывали документальный фильм, снятый американским военным самолетом в 1945 году. Самолет постепенно снижался, и зрителю открывался заснеженный пейзаж. Только это оказался не снег. Затаив дыхание, я следила за кадрами семидесятилетней давности, рассматривала остатки города, который Гитлер приказал уничтожить с особой жестокостью после восстания в сентябре 1944 года. Более 95 процентов столицы было разбомблено, и остались только бесконечные ряды серых руин построек из белого камня, растянувшиеся до самого горизонта. Тогда я поняла, что живу в самом что ни на есть «белом» городе. В тот день по дороге домой я думала о том человеке. Человеке с похожей на этот город судьбой – сломленном, но упорно восстанавливающем себя. Я осознала, что ее – старшую сестру – я смогу вернуть к жизни, только если отдам ей свою жизнь и тело. Так я начала писать эту книгу.
Помню, у нас был всего один ключ, и мне нужно было обязательно вернуться домой к пяти – половине шестого, до того как сын вернется из школы. До этого времени я бродила по улицам, размышляя о книге. Если что-то приходило в голову, я останавливалась и прямо на месте записывала хорошую мысль в блокнот. Ночью, когда сын крепко спал в единственной спальне нашей квартиры, я садилась за обеденный стол или залезала с ногами на диван в гостиной, укрывшись пледом, и писала строчку за строчкой.
Первую и вторую главы я написала в Варшаве, третью – уже в Сеуле. Весь следующий год я дорабатывала текст. Одиночество, тишина и мужество – эти вещи стали частью меня, как дыхание. Я хотела отдать свою жизнь сестре-младенцу, поэтому постоянно прокручивала в голове мысли о существовании. Я хотела передать ей свое тело, в венах которого течет горячая кровь, поэтому я должна была – мне приходилось – ежеминутно ощущать себя в границах теплого тела. Я должна была – мне приходилось – верить, что внутри нас есть что-то несломленное, незапачканное, неповрежденное.
Наверно, я все еще связана с этой книгой. Всякий раз, когда в моей жизни происходит встряска, когда все разваливается или вот-вот разобьется, я вспоминаю о тебе, обо всем белом, что хотела бы тебе подарить. Я никогда не верила в Бога, но такие моменты становятся для меня самыми пылкими молитвами.
Я с почтением вспоминаю своих молодых родителей из осени 1966 года, о которых шла речь в начале книги. Мне хотелось бы тепло поблагодарить Хё, который знал, о чем я пишу, и, возвращаясь из школы осенью 2014 года, рассказывал мне обо всех белых вещах, которые видел в этот день. Я также выражаю глубокую признательность своему редактору, поэтессе Ким Минчжон, которая была рядом все время, когда я работала над текстом.
Весна 2018 года,
Хан Ган
Примечания
1
В Азии верят, что на Луне живут зайцы, который толкут в ступках порошок бессмертия.
