Плод пьяного дерева - Ингрид Рохас Контрерас

на ночное небо. Дождь прекратился, небо очистилось от облаков, и на черном небосклоне засияли звезды. Они были как яркий жемчуг. Мне казалось, что я лечу вперед, а звезды покачиваются вверх-вниз. Они качались, как кораблики на волнах.

Лишь месяц не двигался.

Месяц, который бабуля называла ногтем Бога. Вот только ногтем какого пальца – на руке или ноге, – она не уточняла.

30

Два пальца

Утром Кассандра оторвала голову от пола и взглянула на дверь нашей комнаты. Усталые щелочки глаз разомкнулись, след от ковра отпечатался на левой щеке. Она зевнула, закрыла глаза и снова уронила голову на скрещенные руки.

Я поднялась с кровати и села перед маленьким телевизором. Шли мультики, а потом по всем каналам стали показывать человека, лежавшего лицом вниз на крыше. Кровь расплылась по черепице. На фоне мелькавших на экране кадров раздался комментарий репортера: «Полиция готовит тело к отправке в медицинский центр на вскрытие». Я перестала дышать, решив, что это папа, но тут пришел полицейский, тело перевернули, чтобы перенести на носилки, и я увидела, что это не папа. Это был Пабло Эскобар. Его положили на носилки; волосы падали на уши, лицо взмокло от пота, а тело совсем не шевелилось, и не оставалось сомнений, что он мертв. Человек, которого я так боялась, умер.

На улице толпились люди и молча ждали; к носилкам прикрепили веревки и спустили их с крыши. Даже когда носилки опустились на уровень тротуара, ничто не нарушило тишину; люди лишь протягивали руки, касались тела и крестились. В сопровождении полицейского эскорта носилки поплыли сквозь людскую реку, чтобы люди могли дотронуться до Пабло Эскобара, его волос, окровавленной рубашки и рук. Женщины плакали.

Специальные выпуски новостей, интервью с экспертами, пресс-конференции – солнце зашло и встало, а по телевизору все передавали одну и ту же новость на разные голоса, повторяя ее снова и снова.

Я не отходила от экрана. И не сказала маме и Кассандре, что Пабло Эскобар умер. Мы прятались по углам дома, и каждая справлялась со своим ужасом по-своему. Я смотрела телевизор; это был мой способ справиться с горем. Наблюдала за событиями, окружавшими смерть Эскобара: слушала экспертные мнения, показания свидетелей, речь президента, который поздравил полицейских снайперов, застреливших Эскобара, и вручил им медали, а потом обратился к толпе и произнес: «Колумбия сегодня очнулась от своего самого страшного кошмара». В Медельине народ погрузился в траур. Показали прямое включение с кладбища; людские реки, скандирующие «Пабло! Пабло! Пабло!». Люди напирали со всех сторон, толкались и толкали несущих гроб, тянули руки и пытались коснуться дерева и запомнить ощущение от прикосновения к деревянному гробу, внутри которого лежали останки Пабло Эскобара. Голоса тысяч скорбящих слились в погребальную песнь: Se vive, se siente, Escobar está presente 55.

Камера на несколько секунд выхватила из толпы вдову Эскобара, плакавшую под черной вуалью. Показали ее детей. Дочь Эскобара показали лишь на секунду, но именно ее мне хотелось увидеть сильнее всего. У нее был печальный и растерянный вид, она медленно шла рядом с братом. На экране появился общий план. Гроб поставили на землю. К нему тянулись сотни рук. Кто-то открыл крышку, и на миг я увидела бледное лицо Пабло Эскобара. Он лежал на подушке из красных роз, брови расслабились над опухшими глазами, а лицо обрамляла густая борода. Он умер толстым и совсем на себя не похожим. Крышка гроба захлопнулась с щелчком, и гроб опустили в могилу. Трактор засыпал его свежей землей.

Уже стемнело, когда приехал Эмилио на своем такси. Вид у него был изможденный; он поставил в багажник наши чемоданы и обнял маму. Я заплакала, уткнувшись ему в плечо; плечи у него были широкие, как у папы. Я плакала и не могла остановиться. Раскачивалась, надеясь, что папа вернется в последний час, в последнюю минуту и секунду. Теперь мы потеряем его навсегда. Шел дождь. Мы ехали по шоссе, а дождь рисовал длинные полосы на окнах.

Я увидела Пабло Эскобара на светофоре в промокшем плаще; тот ждал, когда можно будет перейти улицу. Я вздрогнула и прижала ладонь к стеклу. Эскобар уставился на меня застывшим взглядом, сплюнул, развернулся и скрылся в толпе пешеходов под зонтиками.

Потом я увидела Эскобара на другом углу; он держал мокрую газету.

Еще один Эскобар перекрестился у входа в церковь, другой пытался расправить раскрывшийся наружу зонтик, а еще один бежал, уткнувшись в грудь подбородком и зажав под мышкой книгу. Весь город умылся дождем.

Я вспомнила, как Кассандра говорила, что, если Пабло Эскобар находил человека, который его предал, он перерезал ему горло, отрезал язык и просовывал в надрез. Мне сразу захотелось потрогать свой язык, зажать его меж пальцев. Каково это – когда у тебя нет языка? Люди, у которых его нет, наверное, забывают об этом и пытаются пошевелить этой тонкой красной мышцей, а оказывается, шевелить нечем. Во рту пусто и темно. И ты остаешься наедине со своими мыслями.

В аэропорту мама пыталась дать Эмилио денег, но тот не взял. Он дал денег ей и сказал, что это его сбережения и что мы должны быть осторожны. В туалете меня снова вырвало. Мы сели в самолет уже ночью; от слез сдавило грудь. Воздух казался тягучим, я словно вдыхала длинные резиновые нити. Потом и вовсе не смогла дышать. Для таких людей, как мы, существовало название: беженцы, обездоленные. Я пристегнулась и увидела в иллюминаторе мерцающие огни города. Провела пальцами по шраму на лице от взорвавшейся бомбы. На щеке осталась едва заметная тонкая вмятина. Было пасмурно, и вскоре мерцающие огни Боготы скрылись за облаками. Мне было уже все равно, куда мы летим.

Потом облака расступились, и я увидела над городом красные и синие салюты. Сияющими зонтиками те раскрывались в темноте. Народ праздновал смерть Пабло Эскобара.

Под облаками далеко внизу остался наш покинутый дом с призрачными следами мебели на ковролине и включенным телевизором.

Под облаками далеко внизу в саду нашего дома дрожало на ветру Пьяное дерево.

Под облаками далеко внизу бывшая нацистка разводила в камине огонь.

Под облаками далеко внизу лежала в кровати бабуля Мария; ее белые волосы разметались по подушке.

Под облаками далеко внизу на пустыре в Субе лежало тело Петроны, неподвижное, как брошенный камень; ее одежда была запачкана грязью, а трусы надеты поверх джинсов.

Под облаками далеко внизу раскинулся город Сан-Хуан-де-Риосеко.

Под облаками далеко внизу папины два пальца – доказательство,