Плод пьяного дерева - Ингрид Рохас Контрерас
Нацистка открыла и спросила, что стряслось. На ней было длинное хлопковое платье, черное, до щиколоток; она стояла на кафеле босыми ногами. Она обняла меня за плечи и усадила на диван в роскошной комнате с мягкими коврами, которую я видела только через окно, и все там оказалось именно так, как я себе представляла.
– Моего папу похитили, – выпалила я и расплакалась.
Нацистка накрыла меня одеялом.
– Где твоя мама? Как тебя зовут? – Она коснулась моего подбородка, достала бумажных салфеток из золотой коробочки на столе и промокнула мои мокрые щеки. – Мама хочет, чтобы мы уехали из страны. Без папы. Прошу вас, – добавила я, но о чем я ее просила? Я даже этого не понимала. Мне просто хотелось оказаться рядом с кем-то, чья жизнь идет по плану. Поплакать в этой аккуратной гостиной с тяжелыми желтыми портьерами под цвет диванных подушек с кисточками. Поплакать и заглянуть в лицо этой статной женщины, которая казалась такой собранной и спокойной.
Она терпеливо смотрела на меня.
– Мою мать тоже похитили. Я тогда была чуть старше тебя. Ты поэтому пришла ко мне?
Я покачала головой.
Нацистка подошла к столу и выдвинула маленький ящичек. Достала маленькую шкатулку из кедра и положила себе на колени. Внутри оказалась каштановая коса и четки. Все, что осталось у нее от матери. Она крепко обняла меня, перекрестилась и стала перебирать четки.
– Creo en Dios, Padre todopoderoso, Creador del cielo y de la tierra… 54 – Она перебирала четки, а я устроилась у нее на груди, убаюканная звуком ее голоса, и стала разглядывать косу ее матери в шкатулке. Когда она закончила молитву, мы еще немного посидели, а потом она молча проводила меня до дома. На прощание поцеловала в макушку, села на колени и заглянула мне в глаза. Белки ее глаз были испещрены тонкими красными прожилками, но сами глаза, темно-карие, большие, были неподвижны.
Я пошла в дом, а когда обернулась, ее уже не было. Я побежала в свою комнату и сорвала пластиковую пленку с окна. Взглянула на пустырь, поискала моих коровок. Те стояли рядом, наверное из-за холода, и жевали траву чуть ли не нос к носу. Я закусила губу и замычала. Я столько всего хотела им сказать. Я уезжаю. Моего папу похитили. Петрона пропала. Я буду так по ним скучать… Я пыталась мысленно сообщить им, что Антонио должен быть хорошей коровкой из уважения к папе, ведь он носит его имя. И помычала, пытаясь передать все это одним одиноким звуком. Коровы посмотрели в мою сторону, запрокинули головы и легли на траву. Может, на их языке это означало «до свидания». Я упала на колени и даже не стала вытирать слезы.
* * *
По ночам потолок казался выше из-за голых стен, а расставленные по дому зеркала множили пустоту.
Зеркало в маминой комнате смотрело на пустые широкие окна; в нем отражались темно-серые облака. Окна были открыты.
Я сидела там, где раньше стояла мамина кровать, и, когда началась гроза, не стала подходить к окну, а посмотрела в зеркало, подрагивающее под порывами ветра.
Мое отражение тоже задрожало, как будто началось землетрясение. Я долго смотрела в зеркало. И даже всерьез засомневалась, а не началось ли землетрясение на самом деле. Но стоило отвести взгляд, и комната дрожать перестала. И я сама дрожать перестала. Порывы ветра трепали мои волосы; шторм завывал за окном. Во время грозы воздух всегда пах сладко; то был запах Пьяного дерева.
Дождь начал заливать в комнату; я встала и подошла к окну. Но не смогла заставить себя его закрыть и уставилась на темное набухшее небо. Рубашка промокла насквозь. Ветви Пьяного дерева задрались вверх, как юбка, и колыхались на ветру. Я потянулась к ручке окна.
– Что ты делаешь? – спросила мама с порога спальни.
– Закрываю окно, – ответила я.
– Нам нечего спасать от грозы, – сказала она. – Зачем его закрывать. Пусть гроза проникнет в дом, раз ей так хочется.
Я повернулась к маме. Та стояла, прислонившись к дверному косяку и закрыв глаза, и опиралась на метлу. Мое сердце бешено билось. Я просочилась мимо нее, проглотив все слова, и на цыпочках прошлась по пустому дому. Из коридора исчезли дорожки, из комнат – столы, со стен – картины, но я притворилась, что они по-прежнему там. Ходила по дому, обходя углы воображаемой мебели, и видела картины на стенах, вазы, лампы, папины книги. Я зашла во все комнаты, спустилась по лестнице и вновь поднялась.
Воздух вокруг несуществующих предметов казался заряженным и плотным. Столы, стулья и кровати исчезли, но пространство вокруг них осталось. На ковролине в столовой остались круглые светлые отпечатки от ножек стола. По отпечаткам я определила, где стоял стол-призрак, кресла, шкаф-витрина.
Я представляла исчезнувшие предметы и думала о папе. В этом кресле сидел папа. По этим дорожкам ходили его ноги. На эти перила он опирался.
А потом я нашла последнюю папину вещь в темном углу за холодильником. Мы ее не заметили, и она лежала там забытая, запылившаяся.
Бутылка виски из красноватого стекла, припрятанная в темноте. Я потянулась за ней, прижала ее к груди, выбежала в крытое патио.
Папин виски.
Открутила пробку и жадно вдохнула запах. Он был горький; у меня сжалось горло. Отпила маленький глоточек, представляя, что я – папа. Вспомнила, как он смеялся с бокалом виски в руках и от него пахло деревом. Вкус казался мне отвратительным, но я сделала еще несколько глотков, а потом пол поднялся мне навстречу. В голове помутнело, но и думать мне было не о чем. Я поставила бутылку за холодильник и поплелась в комнату в слезах, обходя невидимую мебель.
Мне казалось, что Кассандра тоже должна ощущать границы невидимой мебели, как я. Я вошла в свою комнату; холодный ветер проникал в открытое окно, а Кассандра спала на прямоугольнике, где раньше стояла ее кровать, еще когда комната была нашей общей. Грудь ее вздымалась, она тихо похрапывала, ноги были накрыты папиным черным шерстяным пальто, которое мама продавать не стала. Она казалась такой безмятежной: блестящие черные волосы разметались вокруг головы, жилки под кожей подергивались, кто знает, что ей снилось. Я обошла ее невидимую кровать и легла в свою.
Повернулась к окну и посмотрела
