Отчет. Рассказы - Сьюзен Зонтаг

(добавил Квентин), главное, чтобы он не чувствовал одиночества. Но есть один человек, который здесь не объявлялся, подхватил Виктор, ей он наверняка обрадовался бы больше, чем многим из нас; но она вовсе не исчезла, даже после того, как они разошлись, он точно знает, где она теперь живет, сообщила Кейт, он рассказал мне, что звонил ей в прошлое Рождество, и она ответила, рада тебя слышать и поздравляю с Рождеством, и он расстроился, добавил Орсон, разозлился и говорил неуважительно, возразила Эллен (а чего вы от нее ждете, удивился Уэсли, она перегорела), но Кейт предположила: что, если он позвонил Норе, страдая от бессонницы, ночью, какая там разница во времени, а Квентин не согласился: не думаю, просто не хотел, чтобы она знала.

А когда он почувствовал себя лучше и набрал килограммы, потерянные в больнице, хотя холодильник начал наполняться пророщенными зернами пшеницы, грейпфрутами и обезжиренным молоком (надо же, забеспокоился насчет холестерина, посетовал Стивен), и сказал Квентину, что теперь и сам справится, и справлялся, он начал спрашивать у каждого, кто приходил, как он выглядит, и все отвечали: великолепно, намного лучше, чем несколько недель назад, это не совпадало с тем, что все говорили ему тогда; но узнать, как он выглядел раньше, становилось всё труднее, чтобы ответить честно. Между собой они хотели быть честными, ради самой честности и (как считал Донни) чтобы подготовиться к худшему, ведь так он выглядел уже давно, по крайней мере казалось, очень давно, словно он всегда был таким. А как он на самом деле выглядел раньше, но прошло всего несколько месяцев, и эти слова: бледный, слабый, в чем душа держится – не всегда ли они ему подходили? Как-то в четверг Эллен встретила Льюиса у входа в здание, и пока они поднимались на лифте, спросила, а как он себя чувствует на самом деле? Ну ты что, сама не видишь, саркастически ответил Льюис, хорошо, он абсолютно здоров, и Эллен поняла, что, конечно же, Льюис вовсе не считает, что их друг абсолютно здоров, просто ему не хуже, чем было раньше, это правда, но… что это за манера говорить так жестоко. Не вижу ничего обидного, ответил Квентин, но я понимаю, что ты имеешь в виду, я вспоминаю, как однажды беседовал с Фрэнком, тем, который пошел работать волонтером на пять часов в неделю в управление Кризисным центром (знаю, кивнула Эллен), и Фрэнк говорил о парне, которому год назад поставили диагноз, и далее о том, как тот по телефону доверия жаловался Фрэнку о безразличном отношении какого-то врача и сильно возмущался, а Фрэнк успокаивал, что расстраиваться нет причин, подразумевая, что он, Фрэнк, не вел бы себя так неразумно, а я не удержался и, едва скрывая презрение, ответил: но Фрэнк, Фрэнк, у него есть причины расстраиваться, он умирает, а Фрэнк лишь всплеснул руками: ой, об этом я думать не люблю.

Всё это происходило, пока он был еще дома, восстанавливал силы, проходил еженедельные процедуры, жаловался, что не может подолгу работать, но, по словам Квентина, почти всё время был на ногах и несколько дней в неделю появлялся на работе, когда вдруг пришли плохие вести о дальних знакомых, один жил в Хьюстоне, другой в Париже, Квентин перехватил эти сообщения, утверждая, что они его расстроят, но Стивен возразил: лучше не лгать, пусть знает правду; именно его честность была одной из первых побед, говорил прямо, даже принимался шутить о болезни, но Эллен считала, что нет ничего хорошего в том, чтобы напоминать ему о «конце света», заболевших слишком много, печальная судьба становится всеобщей, смерть кажется естественной и может отбить всякое желание бороться за жизнь. Ох, вздохнула Хильда, которая лично не была знакома ни с тем, из Хьюстона, ни с другим, из Парижа, но знала, что парижанин был пианистом, играл чешскую и польскую музыку ХХ века, у меня есть записи, очень ценный музыкант, и когда Кейт на нее уставилась, продолжила, защищаясь: понятно, что каждая жизнь равно священна, но есть еще одна мысль, все эти ценные люди, которые не доживают до восьмидесяти, как сейчас, они незаменимы, и это огромная потеря для культуры. Но сегодняшнее положение не может длиться вечно, возразил Уэсли, это невозможно, они обязательно найдут средство («они, они», пробормотал Стивен), а вы никогда не задумывались, вступил Грег, что если некоторые люди не умирают, то есть даже если их удается спасти («их, их», пробормотала Кейт), они продолжают быть носителями вируса, а это значит, если у тебя есть совесть, то ты не станешь заниматься любовью свободно, как имел обыкновение раньше… необдуманно вставил Айра. Но это лучше, чем умереть, заметил Фрэнк. И в своих разговорах о будущем, когда он, по словам Квентина, позволял себе надеяться, он никогда не упоминал, что даже если он не умер, если ему посчастливилось оказаться среди первого поколения выживших, и верно, никогда, подтвердила Кейт, не упоминал, что с той историей покончено и он до сих пор жив, но, как сказал Айра, он думал об этом: куда делись напускная смелость, безрассудство, он перестал доверять жизни, принимать ее как должное и относиться к ней по-самурайски, то есть думать, что готов легко и дерзко от нее отказаться. А Кейт, вздыхая, вспомнила, как два года назад они, по ее предложению, перепихнулись на банкетке, покрытой серой ковровой дорожкой, на верхнем этаже The Prophet, куда поднялись перекурить перед следующим выходом на танцпол, и как она нерешительно спросила, потому что глупо просить короля разврата, скажем так, не слишком отрываться, и ей не хотелось играть роль старшей сестры, роль, на которую, как подтвердила Хильда, он вдохновлял многих женщин, милый, ты принял меры предосторожности, ты понимаешь, о чем я. И он ответил, продолжила Кейт, нет, послушай, я не могу, просто не могу, эти отношения для меня слишком важны, всегда были (по словам Виктора, так он стал говорить после ухода Норы), и если со мной что-то случится, значит, так тому и быть. Но теперь-то он так не скажет, верно, заметил Грег; представляю, как по-дурацки он себя чувствует, сказала Бетси, как заядлый курильщик, который не мог ни дня прожить без курева, но, получив плохой рентгеновский снимок, даже самый прожженный смолить тут же бросит. Секс – не сигареты, заявил Фрэнк, и зачем вспоминать, какой он неосторожный, сердито буркнул Льюис, самое ужасное то, что тебе однажды не повезло, и всё было бы гораздо хуже, если б он три года назад угомонился и всё равно заразился, потому что