Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина
Стало быть, решать самому, раз совета не у кого просить. Ну разве у Бога. А мы ведь к Богу взываем во всякий момент, когда удобнее нам. По первому требованию чтоб обратил внимание, пришел, простил, помог, помиловал, выслушал. А стоя перед иконами на вечернем или утреннем правиле, не регулярно исполняемом, столько раз замечал в себе рассеянность, столько раз нисходил до мычания, забывая испрашивать прощение за отвлеченность. Стоял в особой раскрытости, распахнутости перед образами и думал о затруднении или неразрешимом деле. И осенило недавно: напрасно обругивал себя и упрекал за рассеянность, сквозь думы земные, отодвигающие молитву, ему подавали решение, подсказывали выход. В те минуты перед иконостасом приходили ответы на бытовое. Не задав вопросов, просто отвлекаясь на свое – человечье – получал советы, житейские подсказки, обретал выход. Да всегда ли слышал? Всегда ли запоминал? Счастлив тот, кто подмечает неприметное.
Какая мешанина в голове, стыдно или не стыдно идти убивать? Все вокруг: газеты, афишные тумбы, лица военных, культяпки калек, недоумевающие глаза дам в трамвае: вы до сих пор в тылу? – красноречиво указывают твой путь. Не упрекают лишь сестра и дядя. И Бог. Доверяй своему Богу: Он дает право уснуть без страха оставленности.
Филипп Удов заглянул после службы в лавку дамского конфекциона. Увидав покупателя у мелодично звякнувшей колокольцем двери и мгновенно оценив его через пенсне, хозяйка с фальшивой улыбкой удалилась за непроницаемые портьеры, откуда тотчас выпорхнула молоденькая брюнетка, туго затянутая в немодный корсет, от чего ее талия казалась ножкой фужера. Филипп долго возился у прилавков, перебирая предложенные ему на подарок вещицы, а сам думал: пригласить девицу на свидание или не приглашать. Он отказался от выбора женских чулок, портмоне, вееров, перчаток. Задержался у полки будуарных статуэток Лансере, тут романтические сценки, буколические пейзажи и особенно хороши фарфоровые лошади разных мастей. Но в конце концов остановился на серебряном ароматничке в виде сердца на серебряной же цепочке. Изящная вещица. Вполне отвечающая его стилю: дорого смотревшийся подарок, но стоящий намного меньше, чем можно предположить. Продавщица нежно щебетала и предлагала послушать запах духов. Промокнула шелковый платочек, грациозно взмахнула им и подала покупателю. Филипп, принимая платок, перехватил худенькую руку и опустил лицо к запястью. Запахло свежестью, не цветочной пыльцой, не пудрами, не маслами, не медом, скорее луговой травой. Что-то неузнаваемое и одновременно знакомое. Он ощущал, как рука продавщицы задрожала, но не отпускал ее запястья. Мох? Древесина? Жимолость? Мускус?
– Вереск! Из серии «Букет Екатерины».
– «Ралле и Ко»?
– Нет, «Эскулап и Меркурий».
– Беру.
Тут он пошел по руке выше, ярко запахло фиалками. А девица и не вырывалась. Так и подмывало узнать, чем пахнут подмышки «цветочницы». Минимум четверть часа ушла на упаковку бархатной малахитовой коробочки в серебристую гофрированную бумагу и далее в серебряный бумажный ларец с ручкой для удобства ношения.
Каждый раз после службы Филипп шел домой пешком. Не из экономии, вполне мог позволить себе извозчика или билет на омнибус, развлекаясь тем, что не платит за проезд. Кому много дано, тому много дозволено. Просто хотелось оттянуть явление галдареек с их скученностью, горластостью и вниманием востривших баб. Все меньше хотелось коротать вечеров в уютном домашнем кругу, где мрачнеет отец, нравоучительствует дед и где мать тиха и безропотна. Правда нынешняя его служба все-таки дала некоторое изменение положения по сравнению с годами «пустого» ученичества. Тогда папаша пенял за «сидение» на его шее, требовал в качестве заработка разводить щенков заморских пород или заняться поставкой в рестораны лягушачьих окорочков – жирных задних лапок, зимой сделаться «елочником», а летом – «арбузником». Мать усадил за изготовление кладбищенских цветов из бархатной бумаги; копеечный товар, да настолько востребованный, что немало приносит. И без того в доме достаток, а узнай кто из приличного общества про характер их приработка, так убытку репутации будет неизмеримо больше прибыли. Однако старика невозможно переубедить, тот вышел из понятий собственного несытого детства и любит повторять, что как сын фурманщика[46], ловца бродячих собак, внук крепостного, сделал невероятный скачок до мещанина, чем очень гордился. Теперь папаша с любопытством и гордостью взглядывает на Филиппку, особенно в дни получки. Эту дату он зазубрил, но ему неизвестен размер оклада Удова-младшего и не укрывает ли тот часть суммы, недодавая в семейный бюджет. Папаша радуется: мальчишка «приземлился», выкинул из головы нелепую идею стать пилотом.
Когда Филипп приводит домой женщин, мать прячется на кухне и наверняка дрожит там, опасаясь неурочного прихода папаши. Но Филипп уверен в себе и лавирует в чужом расписании лучше самого мастера посмертных дел. Единственно кого он не посмел бы привести в галдарейки, это Зосю Бочинскую – счастье его и проклятие. Что, Кривой переулок? – фыркнула бы она. И запрокинув подбородок, разразилась бы издевательским смехом. Жизнь – один большой долгий роман, – утверждает Зося. Подобную бульварщину из уст Зоси слышать странно. Или не странно и это как раз самая ее суть? Он никак не может разгадать Бочинскую; всякий раз, когда, кажется, прибрал к рукам, подчинил себе, та ускользает, оставляя свою змеиную кожу. Они встречаются в меблированных комнатах, соблюдая правила секретности и никогда не появляясь повторно в одном и том же доме; таково требование Зоси.
Валькина сестра несколько старомодна, но не напиться из родника, бьющего рядом, – глупо. Евгения, кажется, имеет расположение к тому, чтобы вступить с ним в брак, даже снисходительно простила спонтанную выходку с обручением. Из таких получаются славные жены, верные и надежные, они растворяются в мужьях, если сумеют совладать со своей гордыней. Она хороша собой, но как же раздражает ее чувство собственного достоинства, о него иной раз ударяешься, как о стекло, какого не заметил на ходу. Встречая недоумевающий взгляд и высокомерно приподнятый подбородок в ответ на неосторожную шутку или сальный анекдотец, весь внутренне подбираешься. И не конфузишься, а досадуешь: как она не к месту тут, моралистка. С Вепринцевой все слишком сложно. Совсем другой женщине хочется подавать пальто. Легкая и свободная в отношениях Бочинская, напротив, вовсе не годится в жены, оскорбится, если при ней произнести слово «добродетель», но почему-то безудержно тянет ее приручить. Не воспользоваться раз-другой, а именно подмять, чтобы она оказывалась у его ног как сучка кинг-чарльз-спаниеля по первому «втю».
Он мог бы давно отойти от семейства Вепринцевых и Петрова, отставить в памяти «старые дружбы»
