Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина
Так застраивалась нынче жизнь: фронтовые новости под солянку на первое, под студень на второе, под бисквит на третье. Война под все перемены блюд. С войной свыклись и жили по инерции. Тыл не жил жизнью фронта, фронт лишь о тылах и мечтал.
Который день без солнца. Оставленные солнцем. Теплый день, светлое небо – как награда, как вознаграждение. Но день за днем подряд чернота небесная разбавлена мутно-серой дождевой водицей. Как востребовано человеком солнце, болезненно не хватает света.
Валентин хворал в постели, жар спал, но досаждали припухшие гланды и желёзки. Нездоровье всегда оставляет много времени на размышления. И в те горячечные ночи и теперь, как выздоравливал ослабленный, думал о Тулубьеве, о случайной встрече на перроне вокзала прошлым летом. Вот и следующее лето истончилось. Тогда они с Удовым, не восприняв серьезно, не сменив белых сорочек мирной жизни на гимнастерки, проследовали на юга, на «пленэр». А Тулубьев ушел «охотником»-добровольцем и второй год воюет где-то в инженерных войсках, присылая скупые сведения о себе в случайных открытках. И одна сестра милосердия отпросилась у доктора на фронт. Спешила, боялась, без нее отвоюют; проходя мимо Валентина, на бегу, бросила другой сестрице, меряющей температуру пациенту: мне портянки велели припасать. Валя оборачивается: юная, хорошенькая, встречаются взглядами – все разом понимают. Новое старое слово «портянки». Как в двух разных эпохах, где четко виден разлом: «до» и «после», жизнь с портянками и без.
А тогда, прошлым летом, получился странный отдых, подпорченный тревожными внешними событиями и подспудным ожиданием плохих новостей. Море не приносило безусловного восторга. На партенитской набережной по-прежнему фланировали пары в белом, покачивались ажурные зонтики и шляпки, мягко ступали по нагретому базальту белые штиблеты и парусиновые туфли, но все разговоры сводились к подорожанию, скачку цен, к сомнениям в скорой победе или к критике бездарной политики главнокомандующего. Да и в самом доме Оленевых-Петровых не долго удерживался мир. Мать, поначалу восторженно встретившая сына, племянницу и их друзей, поняв, что Валечка не собирается оставаться в Партените, а по прошествии месяца вновь планирует возвращаться на житье в Москву, заподозрила в заговоре и влиянии на сына эту эмансипе авиатрису. Не только материна копна волос горела красной медью и отдавала всполохами, но и в ее характере жила привычка раздувать пожар по мелочам. Задувать огонь ее нрава умел лишь отец, сыну не под силу.
И Зосе не пришелся по нраву характер хозяйки. А Филипп и Женечка словно не замечали искр назревающего скандала. Хотя Удов оставался подчеркнуто вежлив со всеми тремя дамами, Женечкины счастливые глаза выдавали ее знание особого положения. Так хотелось думать Валентину, впрочем, мысли о фронте, о Родионе Тулубьеве, о возможном конфликте матери и Зоси отвлекали его от разбирательства в чувствах сестры. Но порою даже не разбираясь, кожей чувствуешь напор чужого жара рядом.
Не выждав запланированного срока, через две недели засобирались всей компанией в обратный путь. Мать, кажется, даже вздохнула с облегчением. Так зачастую у одиноких людей и бывает: они всем и вся пеняют на покинутость, а едва обретают постояльцев в своем дому, как тут же мечтают об их отъезде. Расстались внешне мирно, но с большими претензиями друг к другу и даже обидами. Следом за отъезжающими из Партенита в Москву полетело гневное письмо сводному брату о его попустительстве и о непредуведомлении в нависшей над мальчиком опасности: Валентин банально соблазнен женщиной слишком крепкого здоровья, купающейся без шапочки и специальных туфель и даже, кажется, не чуравшейся игры в футбол. Женщиной излишне свободного поведения.
Обратный путь был не столь безмятежен, как путь на море. Поезд держали более обычного на стоянках, даже в первом классе ощущался дискомфорт, перегруженность, суетливость против прежней размеренности и упорядоченности. За происходящее и спросить не с кого – война-с. Зося полна острого критицизма. Филипп казался разочарованным. И лишь брат с сестрою, совершенно того не сознавая, все больше походили друг на друга – одинаково счастливыми глазами. Они не делились причинами перемен и даже особо не замечали их друг в друге. Но лица выдавали хоть сколько внимательному собеседнику то единственно открытое, говорящее о расположенности ко всему миру состояние, которое не удается скрыть и которое бывает в единственный момент жизни – после потери невинности в любви. И верно, море может любого человека сделать счастливым.
А по возвращении в Москву племянник и дочь поставлены доктором Вепринцевым в известность о скором заполнении двадцати коек ранеными. Арсений Акимович подал на высочайшее имя телеграмму о возможности размещения таковых в стенах больницы на Преображенском Камер-Коллежском валу. Первых прибывших фронтовиков – четверых унтер-офицеров – поставили на довольствие сравнительно недавно – почти через год после прошения, то ли клиника на Матросской Тишине повлияла, недовольная, что ее опередили в инициативе, то ли кто-то в верхах засомневался в возможности размещать раненых в больнице для делириков.
В нынешнюю болезнь Валечки сестра по пять раз за день забегает навестить скучливо лежачего и, веселясь, не придавая весу чужой трескотне, передает мнение кастелянши о докторовом племяннике: «он мокрый», стало быть, по-старухиному – малодушный; он из «колокольного разряда», стало быть, из поповского рода. Действительно, по отцовой линии в роду водились священники. По мнению кастелянши и почти всей обслуги Дома трезвости, которая всякую свободную минуту обсуждает новости с фронта по свежим газетам, Валентин Петров – не воин. Он и сам знал про себя – не воин; ему всегда не хватало самоуверенности, амбиций и азарта в драке. Он заранее жалел противника. Потому и умолял мать забрать его из кадетов. Мать колебалась, но обнаруженное плоскостопие сделало свое дело – кадетский корпус распрощался с юношей. И что он малодушен, не признает, может быть, лишь Женя да одна из сестер милосердия, с немодной косой до поясницы, наблюдающая его по поручению доктора. Сейчас явится смазывать ему гланды раствором Люголя и будет сердиться на его детские отговорки.
Солнце так и не снизошло. Из кровати в полусидячей позе виден уголок сада и вдалеке вход на Женский двор монастыря с Львиными воротами. Медлящие пред воротами черные фигурки монашек, склоняющиеся в поклоне. А прямо под окнами Солдат роет яму лопатой с поломанным черенком. Комендант, неодобрительно скрестив руки на груди, наблюдает: кто ж так копает. Вот дядя подошел, в гарусном[45] шарфе и широкополой шляпе. Солдат перестал копать. Что-то сказали друг другу, разошлись. Дядя излишне гуманен с пациентами и персоналом, надо бы быть строже. Но строгость не в чести в роду Петровых-Оленевых-Вепринцевых, им ближе благожелательность
