Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина
– Ну что тут наш больной?
Дядя положил на тумбочку возле кровати пачку газет, будто газеты вылечивают от лихорадки и инфлюэнцы.
– Что там происходит? – просипел Валечка.
– Война. В Томской губернии водочный бунт.
– Да нет, в саду.
– В саду пациент Солдат роет яму. Я ему: «Чего роешь, братец?» Он мне: «Могилу». «Кому?» «Себе».
– И вы дозволили? Не гуманно это, дядя.
– Не гуманно запретить. Или вот лопату дать со сломанным черенком – это есть не гуманно. Коменданту поставил на вид. А ты, смотрю, не в духе. Сейчас справлюсь у кухарки насчет солянки. Или тебе бульону с клецками?
– Как же одна деталь, один физический недостаток влияет на судьбу человека. Плоскостопие. И вот я тут, в Доме трезвости, валяюсь в койке. Отказали. Даже не прислали призывной лист. А Тулубьев в окопах.
– Не в призывном пункте судьба решается… Бери выше. А человек – существо стачиваемое, через плоскостопие и подавно.
– Я молился. Просил у Бога вызов в Военный округ.
– Бог неведо́м и недове́дом. За тобой не пойдет. Ты за Ним иди.
– Человек должен отыскать оправдание своей жизни. Вот вы, дядя, отыскали свое оправдание.
– С исторической повинной пойдешь? За всех государев российских в ответе? Долг раздирает? Что тебя мучает, Валентин?
– Мучение не из любви к родине, мучение есть долг перед ней. Мир переделывается, а я тут в постели глотаю гоголь-моголь.
– Глотать-то больно? Ну-ка дай, желёзки-то… ууу… как катушки. С обеих сторон причем. Так что постельный режим продлеваю. А война подождет. Смерть неотменима, Валечка. Успеется. От участи не уклонишься.
– Дядя, войну остановить можно?
– Разумеется. Вся страна прошлым годом на подъеме была. Сейчас, правда, сошел угар, все-таки второй год топчемся, да и по мордасам получили. Вот мир остановить нельзя из-за бессмысленности остановки, а войну можно. Часы остановить можно, а время нельзя. Стоящие часы – бессмысленны.
– Стало быть, если войну остановить – в этом громада смыслов?
– В сущности, все мы живем на кладбище. На одном большом кладбище. Останавливай, не останавливай, а помирать придется. Так клецки? Или солянку сборную?
Дядя прав, смерть неутомима. Пожирает молодое мужское население и никак не поперхнется, не насытится, все кровохаркает. Вот кто-то из святых отцов увещевал, «не беспокойся много о будущем, а благодари Бога о настоящем, доныне благополучен, и это слава Богу». А если беспокойство не о будущем, а о прошлом? Ведь прошлое бесценно. Когда нет в памяти предмета гордости, восхищения, теплоты воспоминания, так и не за что удержаться будет. Не останется ничего. Словно вовсе не жил. Отказ от прошлого – отказ от себя, разве нет?
В Дом трезвости нынешним летом поступили два пациента с критическими ожогами слизистой. Тот и другой приняли большую дозу уксусной эссенции. Врачебный персонал больнички с усердием пытался облегчать им страдания. Не так восприняли отравившихся унтера из комиссованных. Возникли разбирательства с «дезертирами». «Уксусников» и унтеров развели по разным палатам и особо отслеживали их соприкосновения в столовой и на прогулках в саду под монастырской стеной. В историях болезни находились справки о нахождении тех двоих под наблюдением полиции и военного ведомства, как посягавших на самоубийство и уклонистов от призыва. Но шло лечение, шло время, и никто из тех ведомств Дом трезвости не тревожил, казалось, об отравившихся забыли в тыловой неразберихе.
Эх, нету Родьки, сейчас бы у Тулубьева просить совета. Родион хоть и ровесник, а всегда старше, словно с детства взрослый. И он – фронтовик и уж точно для себя решил проклятый вопрос. Удов тут не помощник; прояснилось, они нынче расходятся во многом: в отношениях к женщине, к делу жизни, к войне. Филипп удивил намедни: вслух вдруг позавидовал плоскостопию, по сути, физическому недостатку, и совсем не разделял мучений по поводу выданной другу отсрочки. Похоже, сам Филичка не испытывал угрызений совести, «я войны не развязывал» – твердил он на всякий разговор о фронте. Да и давняя дядина просьба, довоенная, – отказать Удову от дома не способствует скреплению дружбы. Хотя Женя, кажется, счастлива, летает. Но и она временами сникает под грузом вины. И она не развязывала той войны, а вину на себе несет. И тут они с сестрой близки как никогда. Удов над их придавленностью и самобичеванием иронизирует. Ему симптомы коллективной вины не свойственны. А Женечка все «слепует» над лоскутами ткани, из которых шьет маски на фронт, и сомневается: это дело ее способствует жизни или смерти? Миру или продолжению бойни? Может, остановись она шить маски, так и война остановится?! Сестра, как и он сам, как и многие теперь, дорожит воспоминаниями о мирной жизни, которую называли дурной. Глупцы. Взволнованные интеллигентики. Да, теперь все довоенное – бесценно; все делится на «до» и «после», на прошлое настоящее счастье и нынешнее – суррогат.
Зося. Вот у кого можно просить совета. Ее объективность против дядиной родственной субъективности вполне могла бы сослужить ему службу крепкой «мужской» дружбы. Но с Зосей не выстроилось согласие после прошлого партенитского лета, когда казался себе избранным, обласканным солнцем, женщиной, удачей. Но по возвращении в Москву к прежней жизни (нет, конечно, нет, жизнь никогда не бывает прежней, тем более в эпохи войн) все вдруг расстроилось. Зося держала себя отчужденно и холодно. За год у них все-таки произошли две встречи «не на людях», когда она допустила его до себя. Но все там происходило так скомкано, так наспех и так бесчувственно, что ему решительно не подходило. Он видел в тех торопливых совокуплениях равнодушие к себе и такое новое для него, непонятное желание женщины получить животное удовольствие, ну вот, как, например, принять горячую ванну, нежиться в ней, обозревая свое тело, любуясь в зеркалах, возбуждаясь от собственного совершенства и самоудовлетворяясь. Он не хотел быть ванной.
И как бы ни оставалась трезва Зося, совет от нее можно получить прямо противоположный тому, что она думает на самом деле: ерничать, цинично задеть за живое, сверлить буравчиком в слабое место – одна из привычек этой натуры. Первой его женщины. Беспощадной женщины.
Если бы у русской армии все шло благополучно, если бы ход военных действий был успешен, то собственное неучастие стало бы закономерным. Он не претендент на чужие виктории. Но далеко позади взятие крепости в Перемышле, где под сотню тысяч австрияков взяты в плен. Восторги наблюдающей с диванов и оттоманок публики охладил Горлицкий прорыв. Русские тогда увязли в Карпатах. А месяц назад немцы отобрали
