На этой планете взрослых нет - Даша Охоцимская

путешествие в горы. Мы не говорим про деда и не вспоминаем прошлое. У меня много вопросов, но я не могу их задать чужому человеку. Тогда я спрашиваю его про девяностые, и отец рассказывает, как шел от метро до дома пять часов, потому что танки ехали по нашей улице к Белому дому. Я возвращаюсь домой и долго не могу уснуть.

Мне пятнадцать лет. Мы видимся раз в месяц, место встречи – у фонтана в торговом центре «Европейский». Отец приходит, и мы идем в «Шоколадницу», потому что оба не знаем, о чем говорить и что делать. В следующие разы мы ходим в кино, он берет на наши встречи своего пасынка, чтобы мы обсудили подростковые темы. На день рождения отец дарит мне маленький айпод, и единственная песня в нем – «It's the End of the World» группы R.E.M. Следующие пять дней, пока я не научусь загружать песни с компьютера на айпод, я слушаю эту песню на репите. And I feel fine.

Мне семнадцать лет. Мы встречаемся в Камергерском переулке, чтобы пообедать. Я опаздываю на встречу, отец злится. Он учит меня, как быть недоступной, чтобы нравиться мальчикам, постоянно курит и говорит мне: «Саш, ну выпрямись». Вместо прогулок по книжным магазинам мы катаемся на велосипедах по парку Горького. Мы оба знаем, что видимся раз в месяц, потому что так надо, а не потому что этого хочется. Когда мама находит у меня пачку без одной сигареты, она в сердцах кричит, чтобы я позвонила отцу и переезжала к нему. Отец не берет трубку. Мама не разговаривает со мной весь вечер, а утром говорит, чтобы я после школы немедленно шла домой.

Отец переехал на соседнюю станцию метро, и мы все больше отдаляемся друг от друга.

Мне девятнадцать лет. Я зачем-то разыскиваю в интернете своего сводного брата, который никогда не общался с нашим отцом, и решаюсь ему написать. На встречу со мной и братом отец приходит со своей новой женой Полиной. У нее белые кудри, голубые глаза – так я себе представляю греческую богиню. Полина раздражает меня приветливостью, она хочет со мной подружиться. Отец, брат и я – последние носители одной фамилии, рослые, крепкие, и когда мы говорим, кажется, что у нас один рот на всех. Греческая богиня от лица новой семьи дарит мне спортивный костюм, брат получает настольный гольф, чтобы развлекаться между совещаниями. Брат общается с ними так, как будто они знают друг друга всю жизнь. Теперь я ненавижу их всех, потому что отец снова нашел себе причину, лишь бы мне не звонить.

Мне двадцать пять лет. Отец исчезает и появляется чаще – его молодая жена Полина, которая, впрочем, скоро станет бывшей, поставила его перед выбором: либо он прекращает угрожать ей, что отправится в дальнее плавание, либо оформляет страховку на свою жизнь. Он звонит без предупреждения, чтобы рассказать о разводе или вспомнить что-то из его несуществующей армейской жизни: «Сань, никогда не говорил твоей матери, но я служил в Афганистане». Мама в свою очередь говорила, что отец резал бедро стамеской, чтобы его не призвали. Он жаловался на инфаркт, а через два дня сообщал, что собирается ехать пятьсот километров по таиландской пустыне. Я не была уверена, есть ли в Таиланде пустыни, и в его сообщениях буквы плясали и двигались, как лотосы, расцветающие на картине в кислотном трипе.

Мне двадцать семь. За день до закрытия границ в первую волну ковида отец возвращается в Россию и предлагает увидеться. По телефону он чересчур любезен – позвонил мне, чтобы узнать точное место встречи, и перед тем, как положить трубку, сказал: «Обнимаю». Я хожу кругами по Страстному бульвару, не решаясь спуститься в метро, потому что боюсь того, кто ждет меня внизу спустя столько лет после нашей последней встречи.

Мы никак не могли найтись – переходили по очереди с Чеховской на Тверскую, с Тверской на Пушкинскую. Телефон не ловил, вместо голоса я слышала только обрывки пикселей. Вернувшись на Чеховскую, я заметила мужчину в красной кепке и подошла к нему. Отец поднял голову, и я с трудом его узнала, настолько он стал на себя не похож. Мы поздоровались, но не стали обниматься. На эскалаторе из его рюкзака выпала чекушка – понимаю, я тоже волновалась перед нашей встречей. Мы зашли в «Шоколадницу» и заказали облепиховый чай.

Он три раза спросил меня, с кем я живу. Три раза спросил, где я работаю. Мы сидели практически у входа, как образцовые посетители, и каждый, кто заглядывал в стеклянную дверь, мог увидеть, как мы не знаем, куда себя деть.

Отец практически схватил за руку девушку, выходившую из кафе. «А вот это моя дочь, – сказал он с гордостью. – Сфотографируйте нас», – попросил отец и дал ей в руки свой телефон. Девушка смущенно улыбнулась и не стала нам отказывать. На снимке мы выглядели как два подростка – он, загорелый, морщинистый, с белыми как чеснок зубами, с серебряными волосами, и я, сижу в сером безразмерном свитере, который, кажется, ношу с выпускного класса, и смотрю в камеру так, как будто мне наступили на ногу.

Перед отъездом отец говорил, что уезжает от несвободы – офисной работы, большого, давящего города, тесного транспорта, – к свободе, и что для него свобода – в горах, в воде, в природе. Вернувшись, он снял комнату, нашел работу. В Москве, оказывается, тоже есть яхт-клубы, и теперь он там ремонтирует лодки. Вроде бы все как у людей, на работу к девяти, вечером домой. Собирается завести собаку.

Я сгорбилась и спряталась в свитер. Я всматривалась в его лицо, освещенное экраном телефона, и не могла поверить, что этот пахнущий виски молодящийся мужик с морщинами вокруг глаз, в спортивных очках – мой отец.

По Страстному бульвару куда-то торопливо шли люди. Мы опустились на каменную лавочку. Отец немедленно закурил.

«Ты меня любишь?»

«Я не уверена».

«Я что-то тебе сделал?»

«Да в том-то и дело, что, кажется, ничего не сделал».

Отец предложил напиться, чтобы снять барьер между нами. Я отказалась.

Я разозлилась – на себя, потому что не знаю точного ответа на его вопрос и не знаю, где его искать. На отца – потому что он позвонил мне, только когда вакантное место женщины в его жизни освободилось и ему захотелось услышать «Я тебя люблю». На нашу общую безалаберность и нечуткость, на умение вломиться в чужую жизнь и