На этой планете взрослых нет - Даша Охоцимская

class="p1">В ситуациях, когда непоправимое совсем близко, хочется поступить правильно, хотя такой категории нет. Можно поступить по-человечески, то есть думая в первую очередь о другом, а можно эгоистически, думая о себе. Стыдно признаваться себе в том, что всегда хочется быть хорошим человеком. Но быть собой и хорошим человеком – это не всегда одно и тоже. Правильно, утешала я себя, наверное, где-то посередине. Десять минут дороги до его дома я шла навстречу ветру и размышляла, кому можно позвонить, кто уже оказывался в такой ситуации.

Подходя к дому Питера, я заметила, что свет в окне не горел. Дверь в квартиру была приоткрыта, а сам Питер сидел за столом и допивал виски. Он тихо произнес: «Привет».

Что сказать в таком случае?

Мне еще не может быть очень жаль, потому что все еще живы.

Сказать, что все будет хорошо, я не могла, потому что все уже было плохо, и мы оба знали, что будет только хуже.

Что можно сказать, чтобы твоему близкому человеку стало хоть на секунду легче дышать?

Вся глупость про хорошего человека мгновенно забылась.

Я сказала: «Ничего не бойся, я с тобой».

Он промолчал, налил себе еще виски и достал стакан для меня. Виски я не любила, но у этого был очень мягкий вкус. Сказал, что сегодня, слава богу, не пришлось ничего решать. Несколько минут мы молчали. Тихо шуршало радио. Потом я спросила, хочет ли он обняться. Он кивнул. Мы встали, обнялись и заплакали.

Все прежнее стало неважным. Наши обиды и бесплодные разговоры – «почему у нас ничего не получилось», «а ты, а я», наши споры – все исчезло. Мы стояли друг перед другом, нагие, как осенние деревья. Нам больше не нужно было придумывать для себя категории и описания. Не друзья, не приятели, не любовники. Мы стали как будто родственниками, а в семьях редко бывают простые отношения. О многом не принято говорить, как будто и так все понятно. Питер и я перестали стесняться себя в горе и в радости.

Мы вытирали друг другу слезы, и никого ближе нас самих у нас в этот момент не было.

В некоторые месяцы, дни и недели я плакала каждый день. Питер и я ложились в кровать, и я знала, что мне сегодня нужно будет поплакать. Только на его мягком матрасе у меня происходила декомпрессия. Дома я спала на жестком матрасе, а у него ничего такой. Утонуть можно.

И я тонула. Знала свою партию слез по нотам – как дышать, как говорить, чтобы никто ничего не услышал и не понял. Мне не хотелось, чтобы он чувствовал свою беспомощность. Он никак не мог меня утешить и не мог решить мои проблемы. Со мной он часто чувствовал себя беспомощным, я это знала. Поэтому я научилась плакать бесшумно, а он научился делать вид, что он этого не замечает, или правда не замечал.

Иногда ему хотелось меня утешить, и он шарил своей большой шершавой рукой по моему лицу в поисках слез. Питер спрашивал, как мне помочь, но помочь было ничем нельзя. Нужно было научиться быть кошкой – ничего не говорить, не задавать вопросов, просто быть рядом.

Тем вечером, когда мы молча пили виски на его кухне, он плакал, как ребенок. Я убаюкивала его, как мама и бабушка убаюкивали моего брата.

Через это нужно было пройти, и я не казалась себе рядом с ним беспомощной. Наоборот, я давно не была кому-то настолько полезной.

Почему я думала, что, когда плакала я, Питер чувствовал себя беспомощным? Возможно, он мог бы мне дать ровно то, что мне было нужно. И тоже почувствовать себя полезным.

Я проснулась затемно, еще до будильника. С помощью виски Питер все-таки смог уснуть. Газовые фонари заканчивали ночную смену, и по дороге домой я думала о том, что раньше Питер попадал в категорию взрослых, потому что мне казалось, что он лучше меня знает, как жить. Сотню раз я спрашивала его, как там, в мире, где все выросли. Питер отвечал мне, что на этой планете взрослых нет.

Теперь он вот-вот станет совсем взрослым. Ему ничем нельзя было помочь и никак нельзя утешить.

Утром я поняла, что заболела, и позвонила ему, чтобы предупредить.

В ответ он сказал, что Уве больше нет.

Похороны, как выяснилось, – это специально забюрократированный процесс, чтобы у живых не было времени осознать, что произошло.

Лежа на жестком матрасе в своей кровати, я не могла поверить в то, что человек вчера еще был жив, а сейчас больше нет; потом от него останется пепел, а потом только память.

Я приходила к Питеру домой несколько раз в неделю, но не потому что хотела быть хорошим человеком, а потому что не могла поступить иначе. В мире, где нет никаких гарантий, где взросление всегда наступает неизбежно, а к смерти близкого невозможно подготовиться, даже если кажется, что готов, быть рядом – это единственная ценность, которой я обладала, и кроме нее, мне нечего было предложить.

Автобус от его дома до моего ходил раз в двадцать минут. Спустя пять лет я шла домой пешком, так же, как и сотню раз до этого, не дожидаясь автобуса. Несмотря на вес бокалов и жжение от стянутой пластиковой ручки, мне еще никогда не было так легко. Мы расставались навсегда и по-настоящему, и на этот раз делали это искренне. Осознание, что Питер уедет из Берлина и что, судя по его лицу и его будущим планам, он доволен и собирается жить счастливую жизнь где-то на юге, осветило меня изнутри, ярче, чем все газовые фонари на улице длиной в полтора километра.

Мы, может, и были созданы друг для друга, и, вероятно, это то, что моя бабушка зовет судьбой, но нам хватило мудрости или здравого смысла наконец-то в это не поверить. Как много людей подчиняются судьбе и живут друг с другом, не принимая в расчет, что они друг другу не подходят? Я радовалась за нерожденных детей и незарегистрированный брак, за неслучившуюся семью и за двух, кажется, взрослых людей, сделавших зрелый и болезненный выбор.

Напутственным словом Питера стало «Mach's gut'», дословно «Береги себя». Изредка перезваниваться, ничего не бояться и беречь себя – это лучший подарок от тех, кто друг другу больше ничего не должен.

XIX

В Москве я примеряла на себя чужие жизни. В Берлине я расстегнула молнию и просунула руки в свою собственную.

Инструктор