Отчет. Рассказы - Сьюзен Зонтаг

– Подожди! – кричит Джекил, хватаясь за развевающийся черный плащ.

Хайд пускается наутек, но Джекил нагоняет его у дальнего угла небоскреба.

– Я занят по горло, – скулит Хайд. – Некогда мне тут с тобой.

– Я должен с тобой поговорить, – говорит Джекил.

– Тогда приезжай ко мне в деревню, – отвечает Хайд, срываясь на хриплый лай. Он запыхался на бегу. – Меня тут уже ждет один чувак.

– Аттерсон. Он?

– Ни хрена подобного! Отвянь!

Хайд делает обманный финт, выскальзывает из рук Джекила, исчезает за углом. Разочарованный Джекил дает ему уйти. Задумчиво переходит улицу, входит в кафе, присаживается у окна, заказывает кофе со льдом. Как только официантка приносит заказ, Джекил снова видит костлявого человечка в плаще: тот, виляя, вновь огибает квартал, пыхтит, но темпа не сбавляет. Джекил закуривает, немедленно гасит сигарету (он ведь почти бросил курить), прихлебывает кофе, выжидает. Напиток на две трети состоит изо льда. Джекил выуживает чуть ли не все льдинки, швыряет в пепельницу. Несколько минут спустя Хайд опять выскакивает из-за угла.

Джекил почти уверен, что Хайд так и будет кружить здесь до вечера, и охотно понаблюдал бы еще немножко. Но подходит официантка, сует счет, требуя освободить столик. Джекил возмущается, возражает, что в кафе практически пусто. Официантка неумолима. Повторяет затверженное:

– Одна порция напитка дает вам пятнадцать минут. Правило нашего заведения. Не я здесь правила составляю.

– Но вы можете нарушить правило, – говорит Джекил.

– Как я могу его нарушить? – возражает она.

Джекил мешкает, дискутируя сам с собой: верность принципам или вторая чашка никудышного кофе со льдом? Вполне вероятно, забег Хайда скоро оборвался бы, если б протянуть трос от лямки парашюта, который мог бы надеть Джекил (если бы у него хватило дури увлечься бейсджампингом с крыши ВТЦ), до левого запястья Аттерсона, при условии что Аттерсон сейчас у себя в усадьбе в Ойстер-Бей (но он не там, а в Среднем Манхэттене, доедает, чавкая, третью тарелку борща, дожевывает восьмой пирожок). Ведь если завязать трос как следует, если Аттерсон будет на своем обычном месте северо-северо-западнее кафе, где сидит Джекил, Джекил мог бы подстроить, чтобы Хайд, мчась вокруг квартала, запнулся. Но без содействия Аттерсона фокус не удастся, а в благорасположении Аттерсона к своей персоне Джекил не слишком-то уверен.

«Куда подевалось твое доверие ко мне?» Сказано Аттерсоном, первая его фраза, адресованная Джекилу, с тех пор как Джекил занял место за длинным овальным столом в псевдосредневековой трапезной Ойстер-Бей. Аттерсон принимает гостя – некоего мистера Кэрью, своего амбивалентного поклонника и потенциального ученика; тот на своей должности в крупном издательстве – он старший редактор отдела неспециализированной литературы – сейчас хлопочет о переиздании в мягкой обложке величайшего труда Аттерсона – тысячестраничной «Странной истории Каина и Авеля», которая давно стала библиографической редкостью; прийти на ланч велено Джекилу, трем штатным сотрудникам и горстке учеников, проживающих при Институте. Аттерсон сидит в кресле, как обычно. Под конец трапезы он разговорился – подсчитывает вслух гигантские потиражные отчисления, которые принесет ему книга, жалуется на долги. Джекил сидит на стуле с прямой спинкой – такие стулья Аттерсон сконструировал для своих учеников.

– Мальчик мой, я хочу сказать тебе кое-что, чего тебе, в сущности, знать не положено. Это знают только те, кто лучше развит, те, кто дальше продвинулся в Работе.

Два ученика, задержавшиеся за столом, уставились на Аттерсона жадно, на Джекила – завистливо. Аттерсон, даже не глянув в их сторону, поручает одному подождать его в Доме учения, другому постричь газоны перед домом и продолжает, лишь когда те, бережно отодвинув стулья, встают и уходят.

– Я получаю вести из будущего.

Привычка Аттерсона заявлять в ответ на любую новость «Я знал об этом заранее» бесит Джекила, но он при всём желании не может отнестись к этим заявлениям скептически, поскольку Аттерсон частенько демонстрирует мощный, необъяснимый дар ясновидения. Но чтоб с таким апломбом!.. Первый на памяти Джекила случай.

– Ну-с? – спрашивает Аттерсон.

– Я польщен.

– Ты, Генри, слишком много думаешь о телесном, – нетерпеливо говорит Аттерсон. – Вам, врачам, такой подход кажется естественным, но это однобокость. Ты никогда не улавливал духовных истин.

Джекил со склоненной головой выслушивает упрек Аттерсона, упрямо не признавая его справедливым. Плечи слегка сводит, и Джекил приосанивается. Спрашивает:

– И в чем секрет?

Аттерсон сидит по-турецки на помосте в центре круглого Дома учения, обращается к кучке учеников.

– Поступай по собственной воле[65], – говорит он, – и тогда обнаружишь, что твоей воли мало на что хватает.

Английский, его неродной язык (фамилия у него раньше тоже была другая), в устах Аттерсона приобретает торжественную, мелодичную интонацию.

– Лишь мизерная часть твоей жизни у тебя под контролем, – объявляет он. – Когда ты такой, как есть, у тебя вообще нет воли.

Он также говорит:

– Старайся понять, что чувствуешь. – И поясняет: – Наблюдай за собой, да. Но так, словно ты машина. Ты – это твое поведение и больше ничего. – Поменяв метафору, добавляет: – А твое поведение, твои слова – всё это обезьянничанье.

И чуть погодя:

– Самоанализ вреден. В тебе нет ничего, во что можно заглянуть.

И еще чуть погодя:

– Начни с тела. Других инструментов у тебя нет.

Тем временем Джекил после дневного дежурства в клинике, полураздетый, в трикотажных штанах и пляжных шлепанцах, тренируется в частном спортзале на Лексингтон-авеню. Тренер-никарагуанец выкрикивает через весь зал похвалы его работе с боксерской грушей. Джекил чувствует, что с каждым ударом по груше кровь веселее течет по жилам. Думает о Хайде, о том, что Хайду редко удавалось одолеть своих жертв одной лишь грубой физической силой: обычно приходилось пускать в ход какое-то подлое оружие, да и то поначалу требовалось деморализовать жертву, напугав свирепым уродливым лицом, сутулым нескладным телом, несусветным неодемоническим нарядом.

Всё это время Джекил ожидал, что Хайд станет плотнее, крупнее, выше – пусть не с течением времени, а благодаря гимнастике («движениям», как называет ее Аттерсон), которой Хайд занимался в недолгий период проживания при Институте. Одной духовной гимнастики мало, заключает Джекил далеко не в первый раз, нанося финальный удар по груше – остервенелый хук правой. Аттерсон – после того как он целый час говорил без умолку в Доме учения, его широкое лицо приобрело цвет розового кирпича – слегка пригибается, растирает свое блестящее, дубленое темя, а затем пошатывается от хохота. И в свой черед заключает, что стал неосмотрителен, говорит себе, что отныне за Джекилом нужен глаз да глаз.

Хайд особо не задумывается о Джекиле: таково равнодушие уродливых к изящным; Джекил же завидует Хайду: такова зависть тех, чья молодость уже проходит, к молодым. Тело Джекила движется уверенно,