Отчет. Рассказы - Сьюзен Зонтаг
В коттедже, арендованном супругами Джекил на Лабрадоре на весь июнь, наш добрый доктор пренебрегает возможностью расслабиться, хоть и поистрепал нервы, подолгу дежуря в благотворительной клинике во все сезоны. Он думает об Аттерсоне. Стены – ароматные, шершавые на ощупь. Простыни пахнут камфарой. Ельник фильтрует свежую северную жару, а, поскольку горы высятся со всех сторон, дни заканчиваются быстро, слишком быстро; солнце высовывается не раньше восьми утра, а в пять уже ныряет за снежную вершину.
Под открытым небом мысли об Аттерсоне приходят на ум реже. Другие риски становятся соблазнительней. Джекил прохаживается по лесу, как никогда беззаботный, с терпким привкусом свободы на языке. В три часа пополудни, нарушив свое неохотное обещание жене – обещание не затевать ничего опасного в смысле скалолазания, он приближается к вершине крутой горы. В обычных обстоятельствах это восхождение не было бы для Джекила крупным достижением: он умелый Alpinist с тех пор, как проучился год в аспирантуре медицинского факультета в Вене.
Однако сегодня и на Джекила может быть проруха, поскольку он взял с собой довольно неопытного напарника – Ричарда Энфилда, двоюродного брата жены, их соседа по коттеджу в первую неделю.
Джекил продвигается проворно, переставляя руки; Энфилд карабкается следом, воли ему не занимать, хотя тело изнежено благополучными пригородами. Глянув вниз, Джекил обнаруживает, что Энфилд замешкался, вступив в поединок с каменной глыбой. Джекил мигом останавливается, чтобы веревка – они идут в связке – не натянулась слишком сильно. Он уверен, что его двоюродный шурин более или менее справляется, и не хочет создавать неловкость подсказками, как проще обогнуть препятствие. Отворачивается, великолепно прямой, как вертикаль.
Джекил упоенно вдыхает воздух. Он может свободно двигать торсом при условии, что упирается левым локтем об расщелину на каменном склоне. Ступни налиты успокаивающей прочной тяжестью: его альпинистские ботинки, такое ощущение, почти что приварены подметками к узкому карнизу. Так Джекил стоит, дожидаясь, когда Энфилд перекинет другую ногу через глыбу и взберется сюда, к нему.
Джекил проверяет натяжение веревки, которая тянется от его пояса вверх и заканчивается петлей, накинутой на выступ. Энергично дергает веревку. Петля не соскальзывает. Он смотрит в небо. Солнце еще высоко. С пересохшим ртом, презирая себя за тоску по сигаретам, Джекил делает новый вдох, накачивает чистый воздух в свое долговязое крепкое тело. Об Аттерсоне он сейчас не думает. Но думал бы, будь возможна замена, будь на месте Энфилда Аттерсон – тоже связанный с Джекилом поясница к пояснице, такой же неумеха. В таком случае Джекил без труда вообразил бы, как обрезает веревку и предоставляет Аттерсону выкручиваться самому на этом финальном, самом тяжелом этапе восхождения.
Но Джекил вряд ли докатился бы до попытки вообразить, как Аттерсон паникует, как его пальцы соскальзывают с камня, пытаются ухватиться за воздух, и Аттерсон, визжа, словно освежеванный поросенок, скатывается со скалы на скалу до самого низа, прямо во фьорд.
Загорелый и подтянутый, вернувшийся из отпуска в Канаде, Джекил слоняется по безлюдной улице у подножия Северной башни Всемирного торгового центра. Ждет Хайда: тот должен принести ему некую весть.
Хайд почти всегда опаздывает, но не настолько же! Чтобы свидеться с ним здесь, Джекил пропустил ланч. Это Хайд настоял на встрече у ВТЦ, который никому не по дороге, и вдобавок в воскресенье. Значит, всё еще находит смак в рандеву в живописных местах.
Аттерсон, приехавший в город еще утром с отобранной наугад свитой и за последние тридцать лет не пропустивший ни одного приема пищи, съел уже половину ланча в «Русской чайной». Сейчас он посасывает мундштук незажженной трубки, смотрит голодными глазами, кипятится в ожидании второй порции борща с пирожками. Возможно, некая линия проведена от приплюснутого затылка Аттерсона к полосатому галстуку Джекила или шнуркам его новых оксфордских туфель. Но Джекил не принимает в расчет, что такое возможно. Он слишком разволновался из-за Хайда.
Молодой мужчина, чьей материализации Джекил ждет с минуты на минуту, теперь выбирается в город нечасто; сегодня он появится, если вообще появится, в качестве особого одолжения своему респектабельному потенциальному альтер эго. И вообще, если он появится, то будет непохож на свой стереотипный образ. В старые времена, во времена его урбанистических злодеяний, Хайда воображали высоким амбалом. Но то была лишь фантазия, которую в XIX веке породили кошмары среднего класса про иммигрантов из городских трущоб, а в нашем столетии растиражировали голливудские фильмы про монстров. Правда, когда-то ошарашившая Джекила, такова: Хайд моложе Джекила, болезненный, малорослый. И это вполне естественно, разъяснил Аттерсон. Зло в твоей натуре развито меньше, чем добро. Это аллегорическое объяснение их внешнего несходства кажется Джекилу неубедительным. Джекил находит его как минимум слишком лестным для себя и слишком унизительным для Хайда. Джекил не такой уж добрый. А Хайд – разве у него преступные наклонности недоразвиты? Джекил подозревает, что слабосильность и низкорослость Хайда имеют довольно банальную, чисто физиологическую причину – осложнения ревматической лихорадки в детстве, которую прозевал, поставив неверный диагноз, школьный педиатр и недооценили невежественные родители. У Хайда внешность скорее обездоленного бедняка, чем монстра. Клыкообразные зубы – не то чтобы звериные, а попросту плохие, хотя, когда Хайду было немного за двадцать, над ними немало потрудились дантисты (Джекил всё оплачивал). Кровоточивость десен так и не прошла. Густота и обширность растительности на теле Хайда тоже преувеличены. Правда, у Хайда гирсутизм ярко выражен, а у Джекила – относительно слабо для белого мужчины. Зато у Джекила ухоженная копна каштановых волос без единого седого волоса, никаких тебе залысин на лбу и висках, а черные волосы его младшего альтер эго – обычно сальные, отросшие до плеч – уже мало-помалу выпадают. Аттерсон лысый, абсолютно лысый. Джекил сегодня без шляпы – а был бы в шляпе, ее бы уже сдуло.
Джекил сопротивляется сильному, совершенно не июльскому ветру, который так и норовит прижать его к стене небоскреба. Возможно, с Карибского моря приближается скороспелый ураган. Джекил уже готов капитулировать, вернуться домой, но тут замечает тщедушную фигуру – вот он, его бывший протеже. Хайд в своем всегдашнем выпендрежном черном плаще (в стародавние времена лично стибренном из бутика в Ист-Виллидже) вышагивает тяжелой поступью, но быстро. Джекил машет ему. Хайд торопливо приближается, ближе, еще ближе… и проскакивает мимо,
