Великий Цуг - Ги Меттан

И вот там ожидалось прибытие делегации светил международной прессы и интеллектуальной номенклатуры из западных столиц, которая должна была расхваливать храбрость доброго Давида против злого Голиафа, хотя реальный баланс сил на месте показал бы обратное. Абэ было поручено сопровождать этих людей во всех перемещениях.

После того, как большой военно-транспортный самолет выплюнул груз из двух десятков делегатов, поднялась волна возбуждения. От ощущения того, что прямо на глазах вершится история, колотилось сердце. Вскоре эта компания переместилась в полуразрушенную гостиницу-люкс. Стекла в номерах пострадали в результате боев. Они держались с помощью бумажного скотча, что добавляло драматизма и военной экзотики. Первый вечер все обустраивались в комнатах, знакомились с товарищами по приключению и обменивались визитными карточками. На следующий день делегация, щедро обеспеченная пуленепробиваемыми жилетами, была разделена на небольшие группы, чтобы поместиться в тесные бронированные машины, которые должны были доставить всех в город. Целью было встретиться с тщательно отобранными местными жителями и представителями власти, чтобы услышать их истории.

Друг попросил Абэ навестить его родственников и передать им немного твердой валюты, которая всегда нужна в чрезвычайной ситуации. В свою очередь они отдали ему пачки девальвированных денег, свои сбережения, которые, как оказалось при предъявлении в кассе банка, почти ничего не стоили. Хозяева рассказали Абэ, что они принадлежат к неправильному лагерю. В них стреляли их друзья, рассредоточенные на возвышенностях, а ставшие врагами соседи грабили их, втридорога продавая хлеб и молоко для детей.

Это давало совсем иное представление о той войне. После обязательного визита в президентский дворец, усиленно охраняемый бандой тонтон-макутов, одетых в цвета хаки, делегация должна была встретиться с коллегами. Вместе они восхваляли дружбу народов, многоэтнические идеалы и страсть к свободе, которыми они руководствовались в своей борьбе с отчаянным врагом, не имеющим ни стыда, ни совести. Абэ мог бы поверить этим красивым речам, если бы один из счастливых хранителей этих вечных ценностей незаметно не вручил ему небольшой дневник, в котором он рассказал о тех страданиях, которые ему пришлось пережить. Все, что в тот момент происходило вокруг, было обманом и лицемерием.

Но худшее было еще впереди. В мерцающем освещении вестибюля отеля, в ожидании маловероятного ужина, им пришлось выслушать комментарии делегатов. Они не скупились на похвалы мужеству и самоотверженности осажденных. Понятное дело. Там были известные люди: медийный философ, навязывающий свое мнение с безапелляционной уверенностью, которого снимал личный оператор; артхаусный кинорежиссер, который прославился как светский левак; и многие другие принцы придворных СМИ.

Рассказывали друг другу воспоминания о других войнах и опасностях, с которыми мужественно встречались лицом к лицу. Каким только рискам не подвергались, сколько изобличителей врагов и победителей коррупционеров сидело за этими столиками! Чтобы доказать свою храбрость, режиссер начал взбираться по внутренней стене вестибюля с помощью нейлоновой веревки, снятой с брезента. Все стояли, разинув рот от восхищения, в то время как снаружи люди боролись за свое выживание. Когда весь этот бомонд вернется домой, он опубликует статьи и комментарии, не имеющие ничего общего с тем, что Абэ сам почувствовал и увидел.

Эти воспоминания он прокрутил у себя в голове, пока Сапиенсия продолжала говорить. Кто из всех этих героев вызывает наибольшую ненависть? — спрашивал он себя. — Осаждающие со звериной мордой? Осажденные, считаемые невинными жертвами? Или домашние интеллектуалы, которые извлекали выгоду из горя и тех и других, и призывали к еще большей войне с врагами рода человеческого? Он был вынужден признать, что те, кто требовал с трибун смерти быка, были еще более презренными, чем тореадор, которому было поручено нанести смертельный укол штыком. И что те, кто бахвалился идеалами философии и защитой свободы, виновны даже в большей степени, чем палачи.

Он не прерывал Сапиенсию, она продолжала.

— Помнишь ужасную трагедию с Айланом, тем маленьким мальчиком, найденным мертвым на турецком пляже, с погруженным в воду лицом, в красной футболке и синих шортиках? Его фотография обошла весь мир. В течение десяти дней СМИ только об этом и говорили. Медиаагентства, газеты, министры, президенты — все были в шоке. «Если эти необычайно мощные фотографии мертвого сирийского ребенка, выброшенного на берег, не изменят отношение Европы к беженцам, то кто это сделает?» «Фотография Айлана будоражит, потому что она демонстрирует не только ужас трагедии мигрантов, но и фиаско человечества». Громкие заявления следовали одно за другим. Авторы передовых статей неистовствовали: «Это никогда не должно повториться», — клялись на всех языках мира.

Два месяца спустя те, кто призывал к беспощадной расправе над палачами, сами подверглись терактам. Они заперлись в своей крепости, поспешив забыть о своих обещаниях. По сей день десятки беженцев продолжают тонуть в водах Средиземного моря.

Тонны бумаги были исписаны, не принеся никакой пользы. Десять тысяч детей погибли в результате бомбардировок в Йемене при абсолютном безразличии. Ни фотографий, ни возмущения. Ни камер, ни действий НПО. Тихое убийство — это убийство, которое игнорируется.

Затем, сменив тон, Сапиенсия с вызовом повернулась к Абэ:

— У животных, например, нет голоса, чтобы жаловаться на свои страдания.

Абэ уставился на стену, которая внезапно поразила его своей убогостью. Кроме нескольких необходимых предметов мебели, в доме Сапиенсии не было никаких украшений и личных вещей. Добровольный аскетизм, без сомнения. Они сидели в двух креслах из ротанга. Между ними был невысокий столик. И все, ну или почти все.

У Абэ появилось желание вернуться в отель, но он передумал и решил снова ее поддеть:

— Нельзя ставить людей и животных на одну ступень. Ты все равно не станешь отрицать их различия!

— А почему бы и нет? — возразила Сапиенсия. — В основе массового уничтожения животных лежит тот же дух превосходства, та же воля к разделению, то же стремление к отдалению. Палач всегда ставит себя выше своей жертвы, будь то человек или животное. Как будто человек не такое же животное, как любое другое, и даже хуже других. Я чувствую себя ближе к своей собаке, чем ко многим людям, которых я встречаю на улице. По крайней мере, моя собака меня любит! Она любит меня так, как никогда не полюбит ни один человек. Почему — я человек, а она животное, — мы должны быть совершенно чужими друг другу, если она понимает меня лучше, чем любой человек? Неужели животные — это просто звери? Жестокие существа, пожирающие друг друга? Кто самый страшный хищник? Волк? Лев? Акула? Или человек, ангел-губитель, который ежедневно убивает четыре миллиарда своих собратьев животных, чтобы удовлетворить свои аппетиты? Четыре миллиарда, тысяча четыреста миллиардов в год! Семьдесят два миллиарда цыплят и шестьсот