Великий Цуг - Ги Меттан
После этого она продолжила гнуть свою линию.
— Наша претензия на звание воспитанных цивилизованных людей, тем более меня шокирует, что мы постоянно говорим об интеграции. Интеграция, большое дело! Только вот вместо этого мы постоянно разделяем; бедных и богатых, иностранцев и коренных жителей, вакцинированных и непривитых, стариков и детей. Что было сделано в первые дни последней эпидемии? Здоровых людей заперли по домам, запретили им видеться, прикасаться друг к другу, разговаривать друг с другом. Пожилым, больным, умирающим запрещалось встречаться со своими семьями. Никто и слова не сказал. Прислушался ли кто-нибудь к старикам, которые скорее предпочли бы умереть от вируса, чем от одиночества?
Кто знает? Возможно, однажды, когда будущие поколения сквозь мудрость веков посмотрят на наши действия, они ужаснутся. Они осудят нашу подлость. Они заклеймят наши профилактические меры как акты варварства. Новое зло века — это безразличие. Абсолютное отсутствие сопереживания. Постыдное желание отвести взгляд из-за страха увидеть в чьих-то глазах потребность в человеческом тепле. Сострадание и терпимость у всех на устах, но они никогда не достигают сердца.
Сапиенсия сделала паузу. Она посмотрела Абэ в глаза и перевела дух. Абэ никуда не торопился. В конце концов, он отправился в это путешествие именно для того, чтобы послушать ее. Ему все больше и больше нравился тон их общения, хотя он считал Сапиенсию слишком строгой по отношению к нему и ему подобным. Какими бы эгоистичными и лицемерными ни были многие из них, по крайней мере, не все они были плохими, думал он.
— Позволь мне, в свою очередь, рассказать тебе одну историю, — снова заговорила Сапиенсия. — Она поможет тебе понять, что я имею в виду под человечностью. Это случилось в Индии много лет назад. 31-ого декабря мой рейс прибыл с опозданием, и мне пришлось блуждать по улицам Калькутты в одиночестве. Приехав в город очень поздно, я выяснила, что в забронированном мной гостевом доме нет свободных мест. Очевидно, мой номер сдали кому-то другому. Попасть внутрь было невозможно, даже чтобы просто посидеть во внутреннем дворике. Привратник получил строгий приказ прогонять попрошаек и нищих, толпившихся у дверей. После долгих утомительных переговоров я убедила его хотя бы на час оставить мой багаж. Затем я отправилась на поиски жилья на одном из многочисленных рикш, сгрудившихся перед забором. Безрезультатно. Все было занято. В этом районе не было дорогих отелей, а находившиеся поблизости общежития были переполнены рабочими, вернувшимися из Залива на новогодние праздники. Час спустя я вернулась в свой гостевой дом и уговорила ночного сторожа оставить мой багаж до утра.
Была полночь, новый год только наступил, и до рассвета было еще очень много времени. Я стала гулять по улицам, среди людей, ночевавших на тротуарах: которых кто-то жарил бананы и початки кукурузы на крошечных жаровнях, кто-то храпел, кто-то шептался. Луна была великолепна. Стояла зима, не холодная, а скорее прохладная. Через тонкие стены домов было слышно, как люди дышат и кашляют. Помню газетную страницу, петляющую по улице между камнями, которую несла большая крыса, сделавшая дневные новости своей добычей на ночь. После пары часов блужданий под луной по нищим улочкам этой сонной столицы я вернулась назад и устроилась на большом коробе возле стены, в надежде провести остаток ночи без крыс.
Через несколько минут, неожиданно, двое молодых людей наклоняются ко мне и спрашивают, почему я сплю на улице в такой особенный день. На ломаном английском они объясняют мне, что они тоже не местные, что у них очень поздно закончился рабочий день — они продавали сок сахарного тростника в зажиточном пригороде; что они вернулись домой, в этот переулок, который служит им спальней. Из присвоенного мною короба они достают циновки и одеяла, расстилают их на тротуаре под небольшой статуей Индиры Ганди, и приглашают меня занять одно из покрывал, а сами ложатся чуть поодаль. Вот так я провела новогоднюю ночь, между Индирой Ганди и двумя молодыми бихарцами, лежа среди массы незнакомых людей, для которых крышей было только небо. Я ни разу не почувствовала беспокойства. Солидарность бездомных защищала меня. Эгрегор бедняков оберегал меня. На рассвете я покинула своих новых друзей, очень довольных приключением, и с гордостью представивших меня своим соседям-оборванцам. Потом я забрала свои вещи и отыскала более удобный ночлег. Я никогда не забуду ту ночь в Калькутте, которая остается одним из моих лучших воспоминаний. Вот что я называю человечностью, — заключила Сапиенсия.
Абэ не стал ничего говорить, пораженный ее внезапной мягкостью. В комнате, погруженной в предвечерний полумрак, слышался радостный шум с улицы. Треск мотоциклов, возгласы продавщиц, случайные гудки, крики детей — все разнообразие африканской жизни за стенами небольшого сада.
Сапиенсия, казалось, погрузилась в свои мысли. Она долго молчала. Потом оживилась и продолжила нить повествования, вдруг повысив голос:
— Но на один жест любви, сколько преступлений, ненависти и массовых убийств! Любовь людей измеряется не словами, а делами, — заметила она. — Наши поступки слишком часто расходятся с нашими словами. Наши действия обнажают гнусное высокомерие. Наше поведение говорит о нашем пренебрежении. Слова, сказанные нами в адрес тех, кого мы не считаем равными себе, пронизаны презрением.
Она посмотрела Абэ прямо в глаза.
— Внешность обманчива. Здесь, в Африке, люди опускают глаза, потому что привыкли бояться нас и относиться к нам с недоверием. Они знают, что их руководители — всего лишь марионетки в наших руках, и что, как только они выбирают себе лидера, который нравится им, он будет нами немедленно сломлен, свергнут, убит или коррумпирован. Вспомни Лумумбу. Санкара. Или Нельсона Манделу, единственного, кому удалось ускользнуть от своих палачей. А те, кого мы считаем героями, в их глазах преступники. Как, например, Черчилль, которого считают победителем нацизма, но он же в начале своей карьеры восторженно описывал кровавое побоище при Омдурмане, устроенное британскими войсками: «И все это время на равнине, на противоположной стороне, пули пронзали плоть и дробили кости. Кровь хлестала из ужасных ран. Храбрецы рвались вперед сквозь ад свистящего металла, рвущихся снарядов и вздымающихся столбов пыли — страдая, отчаиваясь и умирая». Это был «наиболее яркий триумф людей науки над варварами». Черчилль, ставя одних неизмеримо выше других, демонстрирует то, что сегодня считалось бы преступлением против человечества.
— Это было очень давно. С тех пор мы продвинулись вперед. Мы закрепили права человека, сформировали международное сообщество, создали неправительственные организации, — попытался возразить
