Песнь гор - Нгуен Фан Кюэ Май
В ту пору, глядя на бабулю, никто и представить не мог, что когда-то ее считали cành vàng lá ngọc — нефритовым листком на золотой ветке.
Три месяца назад, готовясь отправиться на фронт, мама рассказала мне, что бабуля родилась в одном из самых богатых семейств провинции Нгеан.
— На ее долю выпало немало испытаний, и она сильнее всех женщин, кого я только знаю. Держись рядом с ней, и ничего с тобой не случится, — увещевала мама, складывая вещи в зеленый вещмешок. Она, врач по образованию, собралась ехать на Юг добровольцем, чтобы найти папу, который вместе со своим отрядом воевал в джунглях и не выходил на связь вот уже четыре года. — Я разыщу его, и мы вернемся вместе, — пообещала мама, и я поверила ей: она всегда добивалась, чего хотела. Вот только бабуля говорила, что дело это пропащее. Она не хотела отпускать маму, но ту было не остановить.
Когда мама уезжала, небеса проводили ее крупными каплями дождя. Она высунулась из грузовика и крикнула:
— Hương ơi, mẹ yêu con! — Тогда-то я впервые услышала от нее, что она меня любит. Страшно было от мысли, что этот раз может стать последним. Нас разделила стена дождя, и вскоре стихия поглотила маму без остатка.
В ту ночь, как и во множество других, бабуля приоткрывала мне дверь своего детства, чтобы осушить мои слезы. Ее истории подхватывали меня и увлекали за собой на вершины Нгеана, где я жадно вдыхала аромат рисовых полей, любовалась видами реки Лам, превращалась в крошечную зеленую точку на хребте Чыонгшон, ощущала на языке сладость ягоды сим[8], чувствовала, как прыгают кузнечики у меня в ладонях, спала на гамаке под небом, расшитым мерцающими звездочками.
Я была потрясена, когда бабуля рассказала мне, как ее жизнь омрачилась словами предсказателя, как она пережила французскую оккупацию, вторжение японцев, Великий голод и Земельную реформу.
Война продолжалась, и только бабулины истории поддерживали меня и мои надежды. Я усвоила, что мир несправедлив, и решила, что должна помочь бабуле вернуться в родную деревню — чтобы добиться справедливости, а то и возмездия.
ПРЕДСКАЗАТЕЛЬ
Провинция Нгеан, 1930–1942
Помнишь, Гуава, как мы гуляли по Старому кварталу Ханоя? Мы частенько останавливались у одного дома на Ханг Гай — Шелковой улице. Уж не знаю, кто в нем жил, но мы замирали напротив и всё пытались заглянуть за ворота. Помнишь, как там было красиво? Деревянные двери украшены резными фигурками цветов и птиц, лакированные ставни поблескивают в лучах солнца, керамические драконы парят над изогнутыми кверху уголками крыши. Это был дом в традиционном стиле, разбитый на пять деревянных секций — năm gian, — помнишь его? А перед ним был дворик, мощенный красным кирпичом.
Теперь уже я могу рассказать, почему всякий раз у него задерживалась: он напоминал мне дом моего детства в Нгеане. И стоя напротив него с тобой, я слышала эхо беззаботных бесед моих родителей, брата Конга и тетушки Ту.
Хочешь знать, почему я раньше не упоминала, что у меня есть брат и тетушка? Скоро я тебе о них расскажу, но давай сперва прогуляемся по дому, где прошло мое детство.
Чтобы попасть туда, нам с тобой придется перенестись от Ханоя на триста километров. Мы двинемся по национальной магистрали через провинции Намдинь, Ниньбинь и Тханьхоа. Свернем налево у пагоды Фудинь, пересечем несколько коммун и доберемся до Виньфук, деревни на севере Вьетнама. Название у нее особенное, Гуава, и переводится как «Вечное благословение».
Всякий в этой деревне охотно проводит тебя до ворот дома наших предков — семейства Чан. Вы пойдете по деревенской дороге, минуете пагоду, уголки крыши которой устремлены вверх, точно пальцы изящного танцора, и пруды, где плещутся дети и буйволы. В летние месяцы кругом будет разлит терпкий запах лиловых цветов на деревьях xoan[9], а в воздухе, точно алые лодки, будут парить цветки gạo[10]. А в сезон сбора риса дорога встретит тебя золотистым соломенным ковром.
В самом сердце деревни ты увидишь огромный дом, окруженный фруктовым садом, заглянешь в ворота и поймешь, что он похож на тот, что стоит на Шелковой улице, только еще краше и просторнее. Твои проводники спросят, уж не родственница ли ты семье Чан. И если ты, Гуава, расскажешь им правду, они будут потрясены. Члены этой семьи либо умерли собственной смертью, либо — от чужой руки, либо пропали без вести. Ты узнаешь, что с 1955 года в доме успели пожить семь семей — и ни одного родственника Чанов.
Не смотри на меня так удивленно, любимая внучка. Понимаешь, почему я решила тебе рассказать про нашу семью? Если выживут наши истории, не умрем и мы, пускай и тел наших на земле больше не будет.
В доме семейства Чан я родилась, вышла замуж и родила твою маму Нгок, дядей Дата, Тхуана и Санга и тетю Хан. Ты вряд ли знала об этом, но у меня есть еще один сын, Минь. Это мой первенец, и я люблю его всем сердцем. Но не знаю, жив ли он. Его у меня отняли семнадцать лет назад, и с тех пор я его не видела.
Расскажу, что случилось с ним, позже, а сперва хочу отправиться с тобой в один майский денек 1930 года. Мне тогда было десять лет.
Посреди ночи меня разбудил глухой мерный стук.
— И приспичило же кому-то шуметь в такой час! — пожаловалась я, повернувшись на бок. Госпожа Ту, наша экономка, преспокойно храпела себе рядышком. Ее имя — Ту — переводится как «редкостная красота», но если бы ты с ней встретилась, ты бы наверняка испугалась. От ее рта к левому глазу тянулся глубокий шрам, похожий на зигзаг. Кожа на правой щеке была испещрена морщинами. Родилась госпожа Ту совсем не такой. Много лет назад, еще до того, как я вынырнула из маминой утробы, в деревне Виньфук случился большой пожар. Он спалил дом госпожи Ту дотла, лишил жизней ее мужа и двух сыновей и едва не погубил ее саму. Моя мама забрала госпожу Ту к нам домой и выходила ее. Когда госпожа Ту оправилась, она решила работать у нас и
