Дружок - Елена Антипова
Я кое-как поднялся до кабинета: сердце. Присел и долго думал. О том, что сделал не так; отчего вышло, что в глазах этих мальчиков мы так и останемся крокодилами, чинушами, министерскими крысами, которым желать добра людям по уставу не полагается; почему хорошие, казалось бы, дела вырождаются порой во что-то удивительно безобразное, уродливое, грязное. И отчего-то всех на свете жаль стало. Мальчишек, матерей их и детей, рожденных и еще пока не появившихся на свет, тебя было жаль, оттого что муж твой – отборное ничтожество, но больше всего, конечно, себя жалел и реветь был готов по-бабьи, понимая, что в сухом остатке у меня за целую жизнь так и не вышло ни настоящего дела, ни репутации…
– Ерунды-то не говори! Ты полковник, тебя знает половина местных важных мужиков. Вон на похоронах сколько венков было, я чуть спину не сломала их перекладывать.
– И куда ты их в итоге переложила?
– В мусорку, куда! Конечно, не сразу все, постепенно, пришлось их выкинуть. Но это же просто вещи, они портятся, понятное дело.
– Все портится, Муся. И все идет на помойку памяти. Ты вот сейчас по ним пройдись и спроси: «Помните, был такой?»
– А чего ты хотел? Памятник на площади Минина? Доску такую: «В этом доме работал и жил»?
– Для себя хотел понимания, что работал и жил не зря. И надежды на продолжение хотел. Ясно же, что не горы мы сворачивали, не устраивали переворотов. Но в эксперименте, в этой нашей двадцатке, я видел начало движения не только к большим реформам, но – хочешь, смейся – к изменению взгляда на военную службу и на войну, на насилие, пусть сперва хотя бы большое, государственное, а там, может, и дальше…
– Я не знаю. Сколько живут люди, всё воюют. Думаешь, можно как-то заставить их перестать?
– Не знаю, дружок. Но очень надеюсь, что как-то да можно. Наверное, если и есть у меня хоть какая-то вера, пусть наивная, иррациональная, то вот она… Погоди-ка!
– Чего такое?
– Идут.
В палату вошла пышногрудая санитарка Оленька, и за ее формами не сразу показалась в проеме двери девочка. Очки лежали на тумбочке, и Марфа Дмитриевна, не догадавшись сначала надеть их, уставилась на вошедших, сощурившись.
– Маш, а Маш! Я к тебе с гостями. Будешь гостей принимать?
Марфа Дмитриевна сграбастала очки и машинально повозила ими по футболке, протирая так сразу оба стеклышка. Когда она наконец спустила ноги с койки и поднялась, Аленка ошарашенно отодвинулась ко входу в палату, но за ней, подталкивая под лопатки, уже стояла колбасница.
– Узнаешь? – спросила тетя Оля, оглядывая остальных трех пациенток – старушек, ставших свидетельницами встречи, которую Аленка представляла себе много раз с того дня, как у нее возник этот план с посещением больницы. И конечно, бессчетно представляла она себе тетю Машу, но весь ужас в том, что представляла она ее совсем не так. Даже в последние годы, когда они еще виделись, но приметы нервного утомления уже отразились в лице и фигуре бывшей соседки, Марфа Дмитриевна продолжала держать спину прямо, носить простые, но стильные и всегда идеально отутюженные вещи, дотошно следила за чистотой тела и волос. Теперь же навстречу Аленке тянула для объятий костлявые руки сгорбленная старуха. Лицо тети Маши тут же расплылось от слез, она замямлила что-то неразборчивое, так что пришлось немедленно к ней приблизиться и неловко положить ладони ей на плечи. Прямо под подушечкой мизинца в рыхлой трикотажной ткани обнаружилась дырочка. Аленке хотелось оттолкнуть тетю Машу и сбежать, но та сжала ее обручем, уткнулась носом в грудь и рыдала. Слов не было, да и можно ли словами успокоить так отчаянно плачущего человека? На помощь пришла колбасница:
– Наша Маша, похоже, укольчика просит. – Она ткнула тетю Олю кулаком в плечо.
Та двинулась к выходу, но Марфа Дмитриевна резко отлипла от намокшей Аленкиной маечки и стала ладонями тереть глаза, хлюпать носом, а потом и вовсе задрала низ своей футболки и высморкалась в него. Аленка замерла в ужасе. Тетя Маша заговорила:
– Я-то узнала, это она не узнала меня, бисеринка. Помнишь, как баба Аня звала тебя: бисеринка. А ты спрашивала, что это, что это? Помнишь? Невеста, жених есть? Есть! Вот как хорошо. Хорошая невеста. Она же шебутная такая. Мы на работе с Петей, а она придет-придет, тряпку достанет и давай возить везде по шкафам, по столам, по тумбочкам. Вытирает! Порядок наводит, значит. Мы-то не можем наводить порядок, да, Петя? А она швырк-швырк. Вот уж она-то! Пятерошница. Дневники возила нам, все одни пятерки. А кто еще? Погоди ты!
На какое-то время она замолкла, бегая глазами по беленой верхотуре стен. Потом продолжила, будто вернувшись:
– Слушай, Аленушка. Ты послушай. Здравствуй! Ты только на нас зла не держи, милая. Мы хотели, как лучше, мы старались, мечтали о социализме и коммунизме, а потом и о демократии, но все так же по застарелой привычке не для себя, а для вас. Строили-строили… Так и говорить? Ой!
Если бы не отрезвляющий резкий дух в палате – смесь мочи, рвоты и сырокопченой колбасы, Аленка, наверное, упала бы в обморок. Тетя Маша сбивалась на хихиканье или кашель, а потом снова говорила, словно пересказывая содержание неуловимого слухом радиоэфира:
– Главное – не держать зла. Помнить можно и нужно, даже плохое. Особенно плохое. Но важно – как и для чего. Если воспоминания заставляют ненавидеть, вызывают жажду чужой крови, то это не в них, не в воспоминаниях порок, не в их сути…
Тетя Оля, видя, как от странных бредовых речей на висках пациентки выступают синие жилы и как уже совершенно беззастенчиво заливается слезами Аленка, взяла девочку под локоть и махнула колбаснице за спиной, командуя к отходу. Но никто не пошевелился, все слушали:
– …дело в самой памяти. Учись. Читай и говори с людьми. Слушай людей, Аленушка. Всяких, умных и не
