беспокойство, словно он задыхается, словно времени у них остается все меньше и меньше: и на выставки он хочет с ней сходить, и фильмы посмотреть, и оперу Дессау «Осуждение Лукулла» наконец вместе с ней послушать он уже давно собирался. Может быть, его просто пугает ее близость? Или их любовь и вправду исчерпала себя с тех пор, как Катарина стала ездить в Берлин только в гости? Три раза он приходит к ней с пластинкой под мышкой, но каждый раз все ограничивается кофе, шампанским и сексом. Это теперь много или мало? Чтобы возникло недоразумение, достаточно одной секунды, чтобы началась ссора, достаточно одного необдуманного слова, а ночи для примирения у них теперь нет. Катарина едет готовить гастроли в Хойерсверду, вечером в телефонном разговоре Ханс опять забыл название этой «дыры», как он выражается. Кристоф Хайн на Съезде Союза писателей потребовал отменить цензуру, и государство не отправило его за решетку. Все зубы потеряло это государство, жалкий, старый пес. Она понимает, что это значит? Она не может разделить его повседневную жизнь, а он – ее. А мы не можем быть как брат и сестра? Вадим стоит с ней на пустой сцене у трибуны, оставшейся от какой-то постановки, и, глядя вниз, на черный дощатый пол, едва заметно качает головой. У всего всегда две стороны, сказала тогда в Кёльне ее бабушка. Правда у всего-всего? В шляпке с вуалью встречает Катарина Ханса после обязательных занятий в партийной школе, в другой раз надевает пояс с чулками, но ее театральный костюм скрывает больше, чем дает увидеть. Ханс отговаривается усталостью, совершенно непостижимой, и советует ей лечь в постель, отдохнуть, словно врач, укладывает он ее и сам усаживается рядом, хотя она не больна и не устала. В канун Нового года вместе с Сибиллой и еще несколькими приятелями она стоит на одной берлинской крыше, глядя вниз, на простирающийся перед ней слепой город. В начале года Ханс запрещает ей каждый вечер приезжать на поезде в Берлин, если следующим утром ей снова на работу, запрещает спасаться бегством из Франкфурта, где живет Вадим, который больше не хочет быть ей братом. Запрещает, потому что ему ее жалко, как он уверяет? Она получает условный срок? Или приговаривается к изгнанию? В ньютонах измеряется сила, придающая массе ускорение. Вадим дарит ей кусочек дерева, который вот уже много лет лежит у него на письменном столе, вообще-то ничего особенного. Ханс позирует ей обнаженным, при этом он сидит и слушает Хорошо темперированный клавир, одновременно читая ноты. Чтобы согреться, он потом ныряет в постель, и Катарина к нему присоединяется.
«Неожиданный, единственный, близкий». В середине января Катарина представляет свою папку с работами на конкурсный отбор в Высшую школу искусств. Неужели осенью она поступит? А Ханс тогда будет жить с ней? Однако надежда никак не откликается и пропадает беззвучно, словно она утратила уверенность в себе, свою точку опоры в будущем. Обнаружив на складе реквизита хлыст, как две капли воды похожий на тот, что фигурирует на эротических фотографиях, она тайком забирает его и привозит Хансу в Берлин. Приносит его в пластиковом пакете с вокзала Остбанхоф прямиком в «Аркаду». Таскает с собой в пластиковом пакете средство для повышения потенции. Приятно знать, чтó у нас впереди? Да, приятно. Но провести в Берлине целый день она опять сможет только через неделю. Предвкушение и так далее, говорит Ханс. Уж не выкупается ли она так из рабства, в которое добровольно сама себя обратила?
«Приятно разгуливать по городу с такой вещицей в пластиковом пакете», отмечает она вечером в записной книжке. Не исключено, что Ханс время от времени, когда она уходит в душ или засыпает, читает ее записную книжку. Не исключено также, что притворство уже стало ее второй натурой. Слепой, слепой раскинулся перед нею город, как потускневшее зеркало. Но разве она не слышит шума, от которого меркнет зрение? Сколько жизни в этом шорохе, и рокоте, и скользящем свисте, и грохоте падения, сколько чудовищной силы во всем, что пришло в движение.
На следующее утро Катарина снова уезжает во Франкфурт.
Поначалу все шло медленно, а потом все быстрее и быстрее, и вот наконец достигает дна, куда обрушилось, наконец низвергается в бездну, сквозь жерло которой и ведет единственно путь в зазеркалье. До полуночи вырезает Катарина бутафорию из картона, Вадим рисует эскиз декораций для новой постановки, сначала они слушают балет «Лебединое озеро» по внутренней трансляции, а когда раздаются аплодисменты, выключают громкоговоритель. Им полагается уйти из театра до того, как вахтер отправится в еженощный обход, но вместо этого, заслышав его шаги, они гасят свет, забираются под стол и затихают. А Ханс тем временем, сидя в своей супружеской берлинской квартире (Ингрид уже спит), начинает письмо к Катарине, каких еще никогда не писал. Пройдет какая-нибудь неделя, и хлыст с легким свистом пролетит по воздуху и звонко ударит по попке этой девочки, которая хочет, чтобы он ее наказал. Они отведут целый день, с десяти утра до шести вечера, чтобы все испробовать хорошенько. В письме, которое начинает Ханс, тридцать четыре раза встречаются слова «член» и его синонимы «орган» и «Он». Пока Катарина впервые позволяет Вадиму поцеловать ее в губы, Ханс в тексте своего письма восемь раз повторяет слово «развратный». Пока она сама снимает с себя свитер, пока Вадим расстегивает на ней блузку, пока она наконец не запускает руки под его футболку и не обнимает его тело, ощущая пальцами гладкую, теплую и упругую кожу, Ханс шесть раз пишет слово «вульва». Шесть раз повторяет слово «бедра», семь раз – слово «влажный». Пока Катарина и Вадим сбрасывают с себя всю одежду, предмет за предметом, и пока они, извиваясь, приникают друг к другу на полу мастерской среди обрезков бумаги и картона и неоконченных декораций, пока под их шелест и шорох Катарина запускает руки Вадиму в волосы и привлекает к себе его голову еще ближе, так что ее уста и его уста смыкаются неразделимо, Ханс три раза употребляет слово «эрегированный» и три раза его синоним «возбужденный», а слова «язык», «облизывать» и «кончик языка» в общей сложности восемь раз, слово «раздвинутые» – два раза, когда Катарина наконец перестает противиться своим желаниям и желаниям Вадима, когда все растворяется и сливается воедино, Ханс сидит в Берлине за своим маленьким письменным столом в эркере и нанизывает одно за другим предложения, в которых двенадцать раз встречается слово «трахать», по одному разу слова «стонать», «сиськи», «сосать», но двадцать один раз слова «попа», «задница» и «сзади». Когда Катарина начинает исследовать тело Вадима
