Кайрос - Дженни Эрпенбек
Происходит же это в ночь с 19-го на 20 января еще юного 1988 года.
I/29
В календарь, который он ей подарил, она теперь ничего вписать не может.
Ханс дает своему письму заглавие: «Заметки для святой», – вкладывает его в конверт и кладет этот конверт еще до наступления ее свободного дня на ее постель.
Катарина не записывает ничего.
Ханс записывает: «утром, когда мы должны были бронировать билеты в москву, она проспала и отправила ко мне домработницу своей матери предупредить».
Катарина не записывает ничего.
Ханс записывает: «хлыст освящен».
Катарина не записывает ничего.
Ханс записывает: «Катарина дерзкая и насмешливая, настроение печальное».
Катарина не записывает ничего.
Ханс пишет: «поехал на вокзал остбанхоф, чтобы еще раз на минуту с ней повидаться, но мы разминулись».
Катарина не записывает ничего.
Катарина блуждает по ничейной земле во времени.
Как ей отсюда выбраться?
Премьера «Предателя» состоится 27 января, на тот же день во Франкфурте-на-Одере назначена премьера «Вольного стрелка».
«Не стреляй, эта голубка – я!» – восклицает Агата, когда Макс проклятой пулей прицеливается в белую голубку, которая на самом деле не кто иная, как его заколдованная невеста.
Не стреляй, эта слепая – я![39] – повторяет пьяный реквизитор в кулисах старинную театральную шутку.
Катарина над ней не смеется.
Вадима она избегает, а когда он хочет с ней поговорить, решительно произносит Нет.
Строка у нее в календаре остается пустой.
Ханс записывает: «катарина с сибиллой на третьем представлении “предателя”, я жду ее в фойе, различаю ее голос в море чужих голосов».
Строка в календаре у Катарины остается пустой.
Ханс записывает: «идем к метро, она едет со мной до улицы димитрова».
Строка в календаре у Катарины остается пустой.
Ханс записывает: «прошел ровно год со дня гнева, dies irae».
То есть с того дня, как его жена нашла письма Катарины и вышвырнула его из дома.
Строка в календаре у Катарины остается пустой.
Предатель Гарбе обкладывает жароустойчивым кирпичом работающую доменную печь; когда температура достигает тысячи градусов, случается, на ногах у него внезапно загораются защитные деревянные башмаки, и он превращается в эдакого социалистического Гермеса. В соседстве с бушующей стихией огня решается судьба нового начинания, на которое его товарищи смотрят косо и которое вызывает у них жаркие, как этот огонь, споры. Потому что теперь из-за трудового героизма Гарбе поднимут нормы производства, отныне принадлежащего всему народу. Вот только народ должен понять это, а ведь еще пять лет тому назад это был еще совсем другой народ, понимал совсем другое и, к сожалению, с куда большим восторгом. А почему вообще нормы такие высокие? Что происходит с демонтированными фабриками на Востоке, с выплатой репараций русским, которые отчисляются очень щедро, и не в пользу немцев-побежденных? В Англии, Франции, Америке растят и воспитывают покупателей, в русской зоне каются и платят за войну. Объявлено, что нормы – это нормы производства, отныне принадлежащего всему народу. А по каким признакам это можно заметить? По карточкам на маргарин, хотя на Западе уже давно жрут масло? «Истина всегда конкретна». А как производить убеждения? И как они размножаются? При температуре в тысячу градусов? Ханс привез из командировки в Гамбург плакат, который уже много лет висит на двери его кабинета: там изображены Маркс, Энгельс и Ленин, над их головами красуется надпись: «Все говорят о погоде», – ниже виднеются слова: «А мы нет». Вот в чем ошибка, сказал он Катарине, когда полтора года тому назад она в черном платьице впервые переступила его порог.
Ханс записывает у себя в календаре: «день в день ровно год тому назад попробовали жить вместе».
Катарина ничего не записывает.
Ханс записывает: «вечером жареная картошка под моцарта».
Катарина ничего не записывает.
Ханс записывает: «объяснение с ингрид, впрочем, обошлось без скандала».
Катарина ничего не записывает.
Сталин умирает в марте 1953-го, Ульбрихт тоже должен уйти через несколько месяцев. Последователи Сталина поначалу поддерживают товарищей из Политбюро, выступающих за коллективное руководство страной. Только когда становится очевидно растущее в советской зоне недовольство, больше не оказывают помощь посредством реформ сверху, Советы все-таки выбирают авторитарного правителя, Ульбрихт, потерпев поражение на выборах, несколько дней остается на посту, как будто ничего не произошло, и отправляет своих противников в изгнание. В тот июньский день, когда Советский Союз бросает танки против немецких рабочих, которые во время забастовки против власти рабочих пытаются использовать власть рабочих, идет дождь. Идет дождь на Унтер-ден-Линден, где Ханс по-прежнему сидит в Государственной библиотеке. Не найдется ли на стене серого здания среди следов обстрелов нескольких, оставшихся после семнадцатого июня? Ханс Гарбе, предатель, из-за трудового героизма которого всем рабочим повысили нормы, а несправляющимся понизили зарплату, на сей раз бастует против этой нормы вместе со своими товарищами, и на лацкане его поблескивает орден, полученный за перевыполнение нормы три года тому назад. У всего всегда две стороны. Только две? Вина и заслуга живут под одним именем чаще, чем принято думать. Не преувеличивать и не преуменьшать одно за счет другого. Не связывать одно с другим, ведь только из разницы между ними, может быть, однажды родится движение. Так, в несовместимости, в неустойчивости, когда все накренилось и висит на волоске, в ожидании, накапливается энергия, так, в тишине, зреют надежда и гнев. Если посмотреть на дело с этой точки зрения, то, выходит, усугублять невыносимые муки – революционное деяние. Или все-таки беспринципность?
«хорошо поработал над книгой», записывает Ханс.
Катарина сидит одна у себя в квартире. Время и вправду утратило лицо? Или только преобразилось? На оторванной половинке листка она записывает, что испытала, когда Вадим впервые поцеловал ее груди.
Потом она оставляет оторванную половинку листка на столе или забывает, что она там лежит, может быть, она больше не хочет к ней прикасаться, может быть, она больше не хочет перечитывать то, что на ней написано, оторванная половинка листка теряется среди других бумаг, или Катарина кладет на нее другие бумаги, оторванная половинка листка на письменном столе исчезает под нагромождением всевозможных набросков, счетов, списков покупок, но утаить ее нельзя, и она не рассыпается в прах.
В феврале 1956-го Хрущев впервые говорит о преступлениях Сталина. В марте 1956-го Брехт заболевает, а в августе умирает. Берлинскую аллею Сталина переименовывают в аллею
