Кайрос - Дженни Эрпенбек
Интермеццо
Чтобы просмотреть первую коробку, Катарине потребовалось много вечеров и несколько выходных на протяжении всей осени. В это же время она начинает перечитывать роман Ханса, который читала давным-давно. Когда муж спрашивает ее, зачем она это делает, она не знает, что ответить. Этой осенью она подает заявление в соответствующий архив, прося предоставить доступ к одному досье. Она спускается в подвал поискать старые записные книжки, открывает выдвижные ящики, в которых лежат ее старые студенческие конспекты и письма тогдашних друзей. А кто, собственно, были его друзья? Она заглядывает в одну книжку, в другую. Она просматривает на свет негативы тридцатилетней давности, чтобы понять, стоит ли с них печатать.
Временами она видит самое себя, лежащую под землей, и одновременно видит, как выбирается из могилы.
Коробка II
После Троянской войны Троя превратилась в музейный экспонат.
Хайнер Мюллер
II/1
Броситься к мертвым и постучать в землю, авось расступится и примет. Катарина бежит на могилу Эрнста Буша, где недавно побывала с Хансом, куда же ей еще идти-то? Прямо за кладбищенской стеной стоит дом, в котором жил, а в последние свои годы видел призраков Буш. Постучать в землю и подождать, не отворится ли. Уйти в землю, погрузиться с головой. Катарина опускается на корточки возле могилы и горько плачет, но земля не тает, не впускает ее, не поглощает. Не превращается ни в зыбучие пески, ни в болотную топь. Лишь несколько островков грязноватого снега предстают ее взору. Мертвые остаются мертвыми, а Катарина – живой. И тут она вдруг вспоминает, что договорилась встретиться с отцом. Успеет ли она дозвониться до него и отменить встречу, пока он не сел в поезд? Ища телефонную будку, она, спотыкаясь, бредет по кварталу возле кладбища, где в начале пятидесятых государство позволило поселиться писателям, художникам, музыкантам-коммунистам, пережившим концентрационные лагеря, сталинские чистки, плен, войну и эмиграцию. Здесь им в обязанность вменялось создавать в промышленных масштабах произведения искусства для новой, начинающейся эпохи: тексты, картины, музыку. Начало новой эпохи отделяло от дня сегодняшнего уже лет сорок. Катарине тогда и появиться на свет предстояло еще не скоро, и вот для нее уже все кончилось. Поблизости и в помине нет никаких телефонных будок, чтобы позвонить отцу и сказать, что она в этот миг на краю гибели и вот-вот рухнет вниз, перед нею только ледяная поверхность, по которой сейчас, с наступлением темноты, скользит на коньках одинокий толстяк, да два флагштока на перекрестке расходящихся под тупым углом улиц. Рядом на стене из песчаника выбито пожелание поэта Вайнерта: «Свет – мыслям, сердцу – пламя, сила – длани». Вайнерт воевал вместе с ее дедушкой во время гражданской войны в Испании, а потом жил здесь в доме номер четыре, может быть, его фамилия еще значится на табличке с кнопками звонка? Она позвонит, и он выйдет, давно покойный? Нет, не будет такого.
Да и Ханс Эйслер, живший через несколько домов, давным-давно похоронен, если бы он увидел, как по щекам Катарины неудержимо катятся слезы, то мог бы прибавить к четырнадцати способам описания дождя пятнадцатый: «Бесславной, жалкой смертью/ умру, как трус, ей-ей,/ что не умел бороться/ за дело жизни всей».
В царстве мертвых осталась и надежда художника Макса Лингнера, социалистическая фреска которого украшает здание бывшего Рейхсминистерства авиации. Свою парижскую «Ивонну» он при социализме воскресил в облике юной пионерки, но точно ли она бодро шагает вперед или на самом деле стоит на месте? Разве в хвосте колонны не играет еще оркестр, пока в голове ее демонстранты уже останавливаются? Эти вопросы Катарина задавала себе всякий раз, проходя в столовую с коллегами из Государственного издательства мимо росписей Лингнера. Маленькая школьница, не в центре фрески, но в центре внимания. За сопротивление фашизму Макс Лингнер тоже заплатил смертельной болезнью. Или его свела в могилу критика товарищей из Комиссии по вопросам культуры, мол, на его фреске слишком много «savoir vivre», наслаждения жизнью, и слишком мало немецкой аккуратности? Он давным-давно умер, уж много лет как в могиле.
А может быть, позвонить ей разрешит Вилли Бредель, еще один поэт, тоже воевавший в Испании, сражавшийся под Сталинградом, может быть, он сжалится над девочкой, которой больше всего хочется умереть, сгинуть, сойти под землю, вот только сначала нужно предупредить отца? Да Бределя тоже давным-давно нет на свете, дитя. А жил он в доме номер двенадцать.
От имени одного покойника Катарина на ощупь пробирается к имени другого, от одной запертой садовой калитки к другой, пока наконец не замечает на табличке с кнопками звонка имя живого, Тео Бальдена. У ее отца есть маленькая бронзовая статуэтка его работы, лежащая женщина, помещающаяся на ладони. Тео Бальден и его жена потрясенно смотрят на рыдающую незнакомку на пороге, она называет свою фамилию, то есть фамилию отца. Ей нужно только позвонить. И, когда она называет себя, позвонить ей разрешают. Но что ей сказать отцу? Что, кажется, она умрет, если Ханс ее бросит? Тео Бальден и его жена растерянно топчутся у нее за спиной, пока она, умирая от отчаяния, говорит с отцом и объявляет, что сегодня вечером с ним не встретится, что прямо сейчас ей очень-очень тяжело. Девочка моя, говорит отец, только эти два слова: Девочка моя, и ей становится почти жаль самое себя, ведь ей, может быть, вскоре придется покинуть этот мир и уйти ко всем остальным, задолго до нее ушедшим на ту сторону. Девочка моя. Так отец всегда называл ее раньше, когда она еще была маленькой, а он еще жил вместе с ней и с мамой.
А теперь в последний раз увидеться с Хансом и умолять сохранить ей жизнь. Умолять, чтобы он назначил ей испытательный срок. Перемолвиться с ним всего несколькими словами. На обочине парикмахерская. Оставить два миллиметра? Вы уверены? Ее длинные волосы падают на пол, парикмахер сметает их и выбрасывает в мусорную корзину. Вот теперь она похожа на грешницу, каковой и является в действительности. Полтора года тому назад Ханс познакомился с
