Кайрос - Дженни Эрпенбек

а по вечерам, когда он опять сидит в кругу семьи за ужином, пишет: «Счастлива, как в тот день, когда ты ненадолго попрощался со мной, а потом обернулся и возвратился ко мне». Точно так же она сейчас оборачивается, чтобы увидеть их общее прошлое. Разве не мог бы Ханс служить не на радио, а заведующим литературной частью во Франкфуртском театре? В своей октябрьской передаче он поставил все те музыкальные композиции, что они слушали вместе: «Хорошо темперированный клавир» Баха, симфоническую поэму Вагнера «Идиллия Зигфрида» и «Искусство фуги» того же Баха. И она сидит ночью в своей крохотной франкфуртской мансарде и слушает голос, самый родной и близкий на свете, по маленькому, на шести батарейках, радиоприемнику, который дала ей с собой в дорогу мама. От Франкфурта до Берлина ехать час. Обратно столько же. Но Ханс приезжает только один раз, в ноябре, чтобы прикрепить ей на дверь розу, сделать сюрприз, зная, что она в это время в Берлине. А если он ей не доверяет? Или он даже уже бросил ее? А теперь все неудержимо сползает, скатывается, обрушивается вниз, как в бездну, в этот январский день, иногда даже как будто раздается скользящий, свистящий звук, сначала тихо, потом все громче и громче. «Счастлива чудесно, глубоко и проникновенно, пишет она Хансу, словно только что влюбились, как при первой встрече». И несмотря на это, уже не понимает, не таят ли ее слова в себе ложь, не стоит ли на самом деле искать правду в другом месте. Невозможность сосредоточиться, досада и грусть. За эти полгода у Ханса выдаются всего две свободные ночи, и тогда они встречаются в берлинской квартире Катарины, тогда они спят друг с другом, а потом идут куда-нибудь ужинать, вечером слушают музыку, вместе чистят зубы и ложатся в постель, а на следующее утро вместе завтракают. Как и было в их совместном быту, кончившемся ровно полгода тому назад. В той жизни, которая больше ей не принадлежит, Катарина по-прежнему чувствует себя уверенно. Как-то раз Ханс берет ее с собой в буфет Немецкого театра, там сидит Хайнер Мюллер, похожий на мудрого индейца, и дружелюбно ей кивает. В другой раз Ханс приводит ее к себе в кабинет, сбрасывает все с письменного стола, нагибает ее, прижав лицом к жесткому дереву, и берет ее сзади. У них всего полчаса до того, как к Хансу придет Вайгель, заведующий литературной частью Немецкого театра, и когда он стучится в дверь, Катарина уже идет к метро, с еще не остывшими от любви щеками. А на тот же стол теперь кладут эскизы программки. На репетиции «Предателя» Ханс ее не берет, а то вдруг кто-нибудь догадается. Только раз выходит к ней во время перерыва, сидит с ней минут десять на площади напротив Немецкого театра, выкуривает сигарету, провожает Катарину до дома ее мамы, до которого каких-нибудь сто метров. Там она жила, когда он с ней познакомился. В тамбуре, где они теперь прощаются, пахнет так же, как в первый его визит. В подъезде полумрак. Ее комната и кровать с вертикальными прутьями. Разве он не слышит похожий на тихий свист скользящий звук? А разве она не слышит? «Туристическая компания в роли Загса», – говорит он в тот день, когда они получают в туристической компании бланк заявления. А потом в бар торгового центра, чтобы за бокалом шампанского обсудить поездку: следующим летом они отправятся в Москву! А когда доберутся до Москвы, обретут самих себя. Она принесла ему фотографии: она сама в фате, сшитой из гардины, он называет снимки «очаровательными» и прячет конверт в карман. С тех пор как его жена нашла тогда дома ее письма, все, что дает ему Катарина, он прячет у себя в кабинете, ключ от которого есть еще у его бывшей возлюбленной с Радио–1, разве он забыл? Как-то раз, в его отсутствие, его бывшая заявляется туда, находит фотографии юной невесты и проклинает его, когда он переступает порог. Вперяет в него взор янтарно-карих глаз, отбрасывает со лба волосы, указывает на него перстом и обрушивает на его голову проклятия. Неужели правда проклятия? Выходит, Просвещение двести лет старалось напрасно? Ханс вытесняет ее из квартиры. Одно за другим, все смещается с мест, приходит в движение, как галька при камнепаде, все обрушивается в бездну, вплоть до последнего камешка, подчиняется силе земного притяжения и съезжает вниз, увлекаемое более крупными булыжниками, но вместе с тем уносит с собой другие, поменьше. Двадцать восьмую годовщину своей свадьбы Ханс, начиная с полудня, празднует с Катариной, «прекраснее, чем тогда», отмечает Катарина у себя в дневнике. «Планерка в художественной мастерской», записывает она в какой-то другой день и помнит эту планерку, но помнит также, и как Вадим в пустой администраторской поднял кверху ее блузку и поцеловал ее груди, потому что целовать ее в губы она ему по-прежнему не разрешала. Именно в этот вечер Ханс ей не позвонил. Неужели он все видит? Как Господь Бог? Нет, Ханс не Бог, в его записях значится: «вечером мучительный разговор с той, от которой давным-давно ушел, но которая не хочет этого принять и всячески сопротивляется». Не только близкое, но и более далекое сплошной стеной соскальзывает вниз, обрушиваясь в этот январский день, как в бездну. Катарина идет гулять по набережной Одера, глядя, как в черную воду падают и тотчас же тают на водной глади снежинки, она клянется, что покончит с этим ложным чувством, но покончить с ним не может, в Берлине она идет с Хансом на фильм Годара «Имя: Кармен», во Франкфурте с Вадимом на «Дона Карлоса», на Алексе она стоит с Хансом у закрытых дверей готической церкви, изнутри доносится Моцарт, «Реквием», их «Реквием», музыка их первого вечера, входить уже поздно, да и билетов у них нет. Десять минут стоят они у тяжелой свинцовой двери и прислушиваются. С Вадимом она делает эскиз плаката, с Хансом бродит по заснеженному кладбищу в Панкове в поисках могилы Эрнста Буша. Однажды они с Хансом случайно сталкиваются на углу в районе Пренцлауэр-Берг, как незнакомцы. Все сползает вниз, но движение незаметно и столь замедленно, что издали его не различить. Ханс, может быть, Вадим в меня влюблен. А ты? А я? Хорошо было бы, если бы она могла обсуждать с Хансом не просто многое, а вообще все, но это означает требовать невозможного. Как-то раз она сказала Хансу, что свою любовь к нему ощущает как любовь к матери. Она есть для нее нечто само собой разумеющееся, естественное, правильное. К матери? – спросил он и покачал головой, но уточнять не стал. К концу года его охватывает