Нелепая история - Луис Ландеро
К слову сказать, я вполне мог поддержать дискуссию о смертной казни у древних римлян: когда-то я прочитал или увидел по телевизору, что девственниц в Древнем Риме запрещалось казнить даже по решению суда, просто потому, что они девственницы. По всей видимости, девственность и смерть казались в ту эпоху чем-то несовместимым. Впоследствии один из императоров придумал, как обойти запрет, и приказал палачам лишать девушек девственности, прежде чем казнить. Чудесная история, то, что доктор прописал, но мне пришло в голову, что, во-первых, было еще слишком рано, чтобы брать слово, а во-вторых, скорее всего, отец Пепиты и историк знали об этом факте. Наконец (и тут я посмотрел на тетку), история была достаточно скабрезной и пошлой и могла указывать на дурной вкус рассказчика. Больше смахивала на анекдот, чем на историческую справку. И я благоразумно решил продолжать хранить молчание.
Некоторое время спустя произошло нечто из ряда вон выходящее, в очередной раз демонстрирующее, из-за чего эта трагическая история, в основу которой легла платоническая любовь, не менее платоническая ненависть, глубокие мысли, в высшей степени культурные персонажи, высокие страсти и благородные идеалы, несмотря на все вышеперечисленное, так и не смогла достичь необходимой высоты, запутавшись в мелких и незначительных обстоятельствах повседневной реальности. Так вот, случилось следующее: Пепита повернулась ко мне, спросила жестом, хочу ли я пить, и показала на стол, уставленный бутылками, бокалами, ведерками со льдом и тарелками с орехами и нарезками. Следуя ее подсказке, я налил себе джин-тоника и взял горстку миндаля. Стоя в стороне от всех с длинным стаканом в руке, опершись плечом о шкаф, я чувствовал себя более уверенным и привлекательным. Но женщина на полу, всегда готовая услужить своей группе, заметила наши с Пепитой перемигивания и решила продублировать это приглашение всем, кто, по ее мнению, еще не успел раздобыть себе выпивки и закуски или не уделял ей достаточного внимания. Она принялась размахивать руками, свистеть, корчить рожи. В результате снова началась неразбериха: часть гостей пыталась привлечь внимание других, призывая жестами или окликая по имени. Повторю: называя их по имени.
Так я узнал, что женщина на полу — это Вики, но самым невероятным, удивительным, странным, фантастическим и неправдоподобным было то, что Пепиту все называли Марисе, Марихо или Мариахо. Сначала я не понял, что происходит. К чему все эти имена человеку, у которого уже есть имя, данное раз и навсегда? И не могу описать, что почувствовал в то мгновение, когда до меня начало доходить истинное положение дел. Ступор, смятение, разочарование, одиночество, тоска, утрата иллюзий, восхищение, обида, стыд… Из этих и многих других пришедших мне в голову слов можно было бы сложить хорошие романтические стихи об отчаянии.
«Из всех слов, которые вы перечислили, чтобы продемонстрировать свой богатый словарный запас, есть одно, которое выбивается из общего ряда, — „восхищение“», — скажет здесь сознательный и внимательный читатель, привыкший к тому, что в моей речи практически нет лексических обрезков. Так вот, я использовал слово «восхищение», потому что новые имена, которыми здесь звали Пепиту, внезапно сделали ее еще более прекрасной, желанной, достойной восхищения и, к моему глубокому несчастью, куда более недоступной. Если Пепиту еще как-то можно было покорить, то Марисе или Марихо были для меня недосягаемы. Видите, какую, чуть ли не сверхъестественную, власть могут иметь обычные имена над влюбленным сердцем. И обратите внимание, из каких ничтожных и пошлых вещей построена эта история, да и вся человеческая жизнь. Впрочем, об этом я уже говорил.
Здесь мы подбираемся к кульминации моего рассказа: в этот момент я почувствовал себя обманутым и даже осмеянным Пепитой. Вспомнил, как при нашем знакомстве она сказала, что ее так зовут. Разумеется, она просто пошутила, мы все тогда шутили, но зачем было продолжать эту игру впоследствии? Почему она не захотела, чтобы я звал ее так же, как зовут ее близкие друзья, именами, которые, вне всякого сомнения, ей нравились и которые она соотносила с собой? Почему позволила мне звать ее Пепитой, да еще и перед друзьями и родственниками, что не могло не вызвать у них ехидной усмешки? Неужели потому, что сочла меня недостойным называть ее скрытым от меня настоящим именем?
Осушив залпом стакан джин-тоника, я отправился за следующим. Анализируя всю эту историю с именами, перескакивая от одного предчувствия к другому, я все сильнее подозревал, что меня пригласили на встречу для того, чтобы другие могли присмотреться ко мне, изучить, точно какого-нибудь чудака или редкое животное, поразвлечься за мой счет и поиздеваться надо мной. Все мои гипотезы и дурные знаки, подпитывавшие нехорошие предчувствия, вдруг сложились в твердое убеждение. И я четко понял: шут в этой компании — не сидящая на полу женщина, без конца вертящаяся по сторонам, а я.
«Ну нет, бред какой-то, — тут же сказал я себе. — Пепита не могла так поступить. Да и в чем тут подвох? Ты же даже не сказал ни слова, и никто не предлагал тебе высказаться. Успокойся, не суетись и не падай духом. Будь хитрее, верь в себя, не теряй бдительности и жди, пока твои подозрения подтвердятся или будут опровергнуты». Мощным усилием воли я разогнал черные мысли, чувствуя, впрочем, их беспрестанное копошение где-то глубоко внутри, и снова сосредоточился на беседе.
Теперь речь шла о новой театральной постановке, которую некоторые из гостей уже успели посмотреть. Несколько раз упомянули ее автора, имени которого я не расслышал или, вернее, не знал. Мне пришло в голову, что, если бы мне предложили порассуждать о театре, я говорил бы о нем достаточно раскованно, потому что для меня вся жизнь была театром; отношения между людьми — театр, любовь — театр, торговля — театр, и то, о чем я рассказываю сейчас, — чистейшей воды театр. Всё театр, и совершенно не нужно куда-то идти, чтобы увидеть великолепнейшие спектакли. Мы уже в театре, в котором тысячелетиями разыгрываются вариации одного и того же произведения. Я вполне мог бы проиллюстрировать свою теорию множеством эпизодов, о чем мой читатель прекрасно осведомлен. И уже приготовился взять слово, но не успел. Беседа шла слишком быстро, чтобы позволить себе роскошь обдумать, о чем ты хочешь сказать. Темы стремительно сменяли друг друга и перетекали в другие, сопряженные с ними. От театра разговор перешел к цареубийству, и здесь слово снова взял отец Пепиты (он был единственным, кого слушали в полной почтительной тишине, и, вне всякого сомнения, задавал планку), который принялся рассказывать о Юлии Цезаре. Но и этой темы хватило
