Нелепая история - Луис Ландеро
Ее никуда нельзя было приткнуть. На двух столах по центру комнаты лежали и стояли книги, папки, стаканы и бокалы, бутылки, мобильные телефоны, пачки сигарет, зажигалки и спички, декоративные безделушки. Пепита и сидевший рядом с ней на диване историк и мой соперник Виктор попробовали было расчистить какое-то место, но тут же увидели, что это невозможно, и оставили свои попытки. В течение нескольких мгновений (бесконечных нелепых мгновений) все гости напряженно искали взглядом, куда бы пристроить коробку. В глубине комнаты располагался стол на пятнадцать или двадцать персон, но он казался слишком большим и стоял слишком далеко, чтобы даже подумать отнести коробку туда. Разумеется, шедшая до того оживленная дискуссия прервалась, чтобы более не возобновиться. Затем всем надоело думать о коробке, поскольку проблема представлялась неразрешимой. Некоторые воспользовались тишиной и сумятицей, чтобы поговорить тет-а-тет. Историк зевнул, потянулся и принялся нашептывать что-то Пепите. Ее отец достал из карманов какие-то бумаги, карандаш и очки и с головой ушел в чтение. Я же так и застыл на месте: лишний, позабытый и покинутый. Чувствовал себя невыносимо нелепо, и это ощущение не покидало меня весь вечер, более того, оно будит во мне горячий стыд и поныне. Повторю, все только из-за того, что нигде не было места, чтобы поставить коробку. Думаю, теперь вы понимаете, как мелкие неурядицы, стоит человеку запутаться в них, приобретают поистине трансцендентальное значение. И можете сами решить, заслуживала ли эта второстепенная деталь отдельного, относительно подробного упоминания. Я уж молчу о моей непунктуальности, которая, в сочетании с треклятой коробкой, превратила меня в чужака, разрушившего царившую между собравшимися гармонию и продолжавшего упорствовать в своем раздражающем присутствии.
Наконец сидевшая на полу женщина резко вскочила, переполошив всех гостей, подлетела ко мне, взяла коробку и поставила ее на пианино. Этот короткий эпизод — еще одна мелочь, которую нельзя не упомянуть. Интересно, получится ли у меня описать эту женщину? Она была крупной, высокой и широкой, напоминающей лошадь, но при этом не лишенной женских прелестей. Впрочем, прелестей весьма бесполезных, созданных не для того, чтобы очаровывать, но исключительно для демонстрации окружающим. В них не заключалось ни малейшей эротики. Чрезмерно яркий макияж и ароматные духи сочетались с одеждой в классическом стиле, приличествующей женщине средних лет, но при этом ярких цветов, более подходящих девушке (поэтому угадать ее возраст не представлялось возможным). Многочисленные серьги, браслеты и прочая бижутерия, украшавшие ее, звенели не только при ходьбе, но и при любом движении, даже когда она сидела. А что у нее была за походка! Такое нужно видеть. Она двигалась всем телом: бедрами, плечами, локтями, задницей, грудью… Казалось, она идет одновременно и вперед, и вширь, шагает напролом под барабанный бой. Все это в сочетании с порывистостью, слепой решительностью и тем фактом, что на ногах у нее были туфли с острым носом, делало ее перемещения опасными для окружающих. Эта страшная женщина могла легко снести по пути любого и даже не заметить этого. Выхватив коробку, она резко повернулась и так шибанула меня бедром и плечом, что я чуть не упал. И если бы тетка Пепиты не заметила ее стремительного марша к пианино, то, скорее всего, очутилась бы на полу. Однако в этой ожесточенной порывистости не присутствовало ни капли агрессии или враждебности. Просто такая манера демонстрировать оптимизм, практичность, решительность и готовность помочь.
Позволю себе краткое социологическое отступление. В мире много людей, подобных этой женщине. Думаю даже, каждой уважающей себя группе друзей и знакомых, которая намерена просуществовать хоть какое-то время, необходима такая женщина. Иногда, впрочем, эту роль может исполнять и мужчина. Мне всегда нравилось наблюдать за поведением и психологией человеческих групп, хотя сам я к ним никогда не принадлежал, и вот таких женщин я знаю очень хорошо и могу многое рассказать о них. Одна небольшая деталь. Другие женщины в группе обязательно находят себе пару, но не эти. Они целиком посвящают себя группе, которая становится для них монастырем, пристанищем на всю жизнь. Такие женщины выполняют самые разные роли: шута, советника, аниматора, защитника, модератора, посланника, конфидента… В их карманах всегда найдутся леденцы и жвачка, лекарства, пластырь, зубочистки, салфетки, английские булавки, ножницы и пинцет, влажные салфетки, шоколадки, резинки для волос, шпильки, тампоны, бутылочка воды, пакетик арахиса, набор для чистки зубов, мандарин, универсальная зарядка для мобильника, маленький фонарик, пилочка для ногтей… В общем, все, что может понадобиться для решения любых, возможных и невозможных, но при этом незначительных проблем в группе. Я хорошо знаю, о чем говорю, но не буду углубляться в данный вопрос, в котором большинство читателей, скорее всего, не разбирается и не хочет разбираться. И вот эта женщина, действуя сообразно своей натуре, решила проблему с коробкой пирожных. Впрочем, тетка тут же прошептала ей что-то на ухо, и та сняла коробку с пианино, снова рванула к двери, пронеслась передо мной, подобно смерчу, отбросив меня в сторону, и исчезла где-то в недрах дома, цокая каблуками, как строевая лошадь. Где-то вдалеке раздались раскаты ее смеха, который я уже описал как истерический и нездоровый. Он тоже был частью ее жизнерадостно-полезного и по-сестрински услужливого бытия.
После всего этого переполоха, вызванного моим прибытием, Пепита снова показала мне на трон, предлагая сесть. Взяв себя в руки, я ответил: «Спасибо, Пепита!» — и выверенным жестом отклонил ее предложение. Уверенно прошел по комнате, рисуя у себя в голове каждый свой шаг, прежде чем ступить на пол. И наконец нашел себе укромное место на краю гостиной и встал там, опершись плечом о край шкафа.
43
Возобновилась оживленная дискуссия, спор, дебаты, в общем, называйте это, как хотите. Отец Пепиты, по всей видимости задававший тон разговору до моего появления, вернул внимание собравшихся к вопросу смертной казни во времена Древнего Рима. И беседа потекла в этом направлении. Его речь струилась мягко и неторопливо и звучала убедительно, дикция была безупречной, слова он подбирал со вкусом, не скатываясь в чрезмерные умствования. Не прилагая для этого никаких усилий, не повышая голоса, он внушал уважение и желание слушать. В руках у него по-прежнему были его бумаги, очки и карандаш, помогавшие не
