Призраки Петербурга - Андрей Ефимович Зарин
– А, брат Федюха! – приветствовал его Хрюмин, вертя головою. – Что, отшили? Хи-хи-хи!
– Мне-то на это плюнуть, – ответил искренно Федор Андреевич, – но для чего передо мной Жохов ломался? Поздравлял тогда?
– Хи-хи-хи, – завертел головою Хрюмин, – просто скотина он!
Федор Андреевич взглянул на него и вдруг услышал его мысли: «Авось теперь иначе про него подумает да выругает его. А я Жохову скажу. Он в гору идет!»
Федор Андреевич даже вздрогнул. «О, мерзость!» – хотел он воскликнуть, но Хрюмин в это время, вертя головою, говорил и хихикал:
– Он, каналья, про тебя здесь такие слухи распускает, беда! Что и пьяница ты, и игрок…
– Все вы на одну колодку, – вспыхнув, произнес Федор Андреевич и почти бегом направился к лестнице, не досидев до урочного часа.
Он ехал, закутавшись в шинель, стараясь ни с кем не встречаться взглядами, и душа его кипела от пережитых впечатлений.
Сколько мелочности, грязи и подлости представляют души тех, кого он любил и кому он верил. Полоумный Штрицель со своей манией пролезть в писатели оказывается лучшим из всех. Даже дурак Тигров, которого он всегда отстаивал, считает его дураком. И правда дурак! Дурак за эту смешную веру в людей и их добродетели! А впрочем… – И мысли его перенеслись в маленький домик на Петербургской стороне, куда теперь он ехал, чтобы отдохнуть.
Вот и Кривая улица, вот и решетка, отгораживающая палисадник. Федор Андреевич быстро вышел из саней, расплатился с извозчиком прошел между двумя сугробами снега и позвонил у крылечка.
За дверью послышались шаркающие шаги, щелкнул ключ, стукнул крючок, загремела цепь, и Федор Андреевич увидел самого Чумазова, запахивающегося в халат.
– Степан Африканович, зачем это вы без… – начал Федор Андреевич и смолк на полуслове.
«Ишь, словно ворон на падаль! Не пришибись, парень!» – раздалось в его ушах, едва он взглянул в маленькие глазки Чумазова.
– Ничего, ничего, пожалуйте! – тихо говорил тем временем Чумазов, стараясь казаться радушным.
– Нина, Федор Андреевич! – крикнул он и, запахнувшись в халат, пошел из передней, сказав: – Дверь-то хорошенько заприте!
Федор Андреевич несколько мгновений стоял в нерешимости, думая: не уйти ли, раз он узнал мысли хозяина, но потом, усмехнувшись, встряхнул плечами и быстро разделся.
Не к нему ведь идет он! И та же Нина отлично знает, что ему нет дела до их капиталов.
Он вошел в гостиную в одно время с Ниною, и они дружески встретились на середине комнаты.
«Чем-то недоволен. Опять какая-нибудь сентиментальная чушь», – услышал он, взглянув в ее глаза, а следом раздался ее голос:
– Ну, здравствуйте! Что это вы сегодня каким букою? Огорчены чем-нибудь?
Он улыбнулся. Что же, в ее мыслях было участие к нему, хотя в несколько странной форме, – и он ответил:
– Ничего, кроме того, что я упустил повышение по службе и потерял двух приятелей!
– Умерли?
– Нет, я в них разочаровался.
«Так я и думала! Прав Толя: совершенная размазня!»
Федор Андреевич покраснел.
– Ну, это еще небольшая потеря, – весело сказала Нина, – вы знаете: Господи, избави меня от друзей!.. А вот повышение… Скажите, что это было за повышение?
Федору Андреевичу больно было слушать ее слова. В ее розовых губках они казались ему циничны. Раньше они казались ему забавны, и он всегда думал, что она говорит такие слова нарочно, чтобы вызвать его на горячий спор.
Он коротко рассказал ей и про обещание Чемоданова, и про перемену директора, и про поведение Жохова – и все время пристально глядел ей в глаза, читая ее мысли, от которых ему становилось все больней и больней.
«Дурак, прямо дурак, – слышался ему ее насмешливый голос, – ну что я с ним буду делать? Мама говорит: „переделаешь!“ Да он всегда таким останется. Рохля какой-то. Ему бы только стишки писать да восторгаться. У-y! Вот размазня-то!»
– Ну что же, – сказала она ласково, когда он смолк. – Чемоданов все-таки отличил вас. Времени впереди много!
– Я и не огорчен этим, – ответил он, – мне больно было разочароваться в людях, – и в его голосе послышалась тоска.
«С чего это он?» – встрепенулась Нина и ласково улыбнулась ему.
– У вас еще есть друзья и люди, которые вас любят! – При этом она взглянула на него быстрым лучистым взглядом, и он расслышал: «От этого взгляда сейчас вспыхнет и раскиснет! Знаю!»
Он действительно вспыхнул, но не раскис.
В эту минуту в комнату вошла Глафира Иларионовна.
– А! Федор Андреевич! – воскликнула она радостно. – Голубчик мой! Ну, идемте обедать. Толя уже пришел!
Федор Андреевич ласково поцеловал ее руку и поднял голову. Глаза их встретились.
«Что это она ему такого сказала? – услыхал он тревожный голос. – Ишь раскис весь! Дура! Говорю: до свадьбы по шерсти гладь. Наверстать успеешь. Дура!» – И она перевела сердитый взгляд на дочь. Федор Андреевич подметил, как она в ответ матери пожала плечами. Холодный пот выступил у него на лбу.
– Идите, идите! – весело говорила Глафира Иларионовна. – Нина, веди его!
В столовой ему навстречу поднялся Анатолий и дружески встряхнул ему руку.
– Каковы буры! – сказал он, но Федор Андреевич успел услыхать: «Ну, сегодня Селиванов совсем растаял. Значит, при Академии остаюсь. Обошел Яшеньку!»
Федор Андреевич ничего не ответил, и Анатолий даже не обратил на это внимания.
Мысли его были заняты какими-то стратегическими соображениями: кого-то смазать, кого-то ульстить, кого-то обойти, куда-то втереться и, наконец, чего-то добиться.
Сам Чумазов с угрюмым видом глядел себе в тарелку, и Федор Андреевич не мог уловить его взгляда, а Чумазова, взглядывая на Федора Андреевича, казалось, громко ему кричала: «Господи, и когда эта канитель вся кончится. Ходит, ходит и все не осмелится. Дурак какой-то! Мой на что хухря, а как тогда храбро! Ну, да и я… – Она приветливо улыбнулась Федору Андреевичу, а тот продолжал слышать: – Непременно надо Нину настроить. Пусть вызовет его. Взгляни, пожми руку – он и раскис. Ведь сама говорила, что не упустит!»
А Нина все время занимала его.
Она рассказала ему про свои сегодняшние занятия, описала ссору двух подруг, сказала, что в книжках «Недели» читала его стихи и так увлекалась ими, что будет просить одного музыканта написать музыку.
– Какие же вам больше понравились? – спросил Федор Андреевич, взглядывая на Нину. «Вот еще! – услыхал он, – и вправду вообразил, что я читала его дребедень! Довольно того, что сам читает! Какие же? Ах да!»
– Лес, – ответила она, – помните: «Лес стоит угрюм и мрачен; не видать тропы знакомой…»
Федор Андреевич молча кивнул головою и покраснел, увидев насмешливый взгляд Анатолия. «Тешутся», – услыхал он, а Нина говорила брату:
– Сегодня Федор Андреевич
