Когда зацветут яблони - Алсу Идрисова
– А ты с Робертом не дружи! – учила Лизавета сына. – И конфеты те, в кулечке, сам ешь, ему не давай! Он хитрый и жадный – они все такие, – вообще без конфет останешься. Станешь играть с ним – и язык свой забудешь, и веру православную предашь! Да и лицо у тебя таким же черным станет, как у него, понял? – стращала она Никитку.
Оставив сына у брата с женой, Лизавета собралась и уехала в тот же вечер в деревню к матери. Правда, она не подумала о том, что Георгий за время их совместной жизни успел сильно привязаться к мальчику и теперь будет искать с ним встречи. Судьба же самой Лизаветы, посмевшей разочаровать его своей двуличностью, его больше не интересовала.
– Ничего, сыночек, – размышляла Лизавета, трясясь в рейсовом автобусе, – сейчас расстанемся – зато потом всегда вместе будем. Уж мамка твоя позаботилась о том, чтоб тебе жилось хорошо, сытно и богато. Пересижу у матери зиму – а там про меня забудут и не станут искать. Купим мы с тобой квартирку большую и будем как сыр в масле кататься – это ли не счастье?!
Глава 38
В семейной жизни, по словам классика, самый важный винт – это любовь. Любовь, а вовсе не одинаковое вероисповедание, разрез глаз и цвет волос делает людей счастливыми и несокрушимыми, наделяет их невидимой силой и дарит радость бытия.
Только вот откуда берутся утверждения о том, что общая вера является обязательным условием для счастливого брака? Может быть, люди эти никогда не любили?
Юрий выпростал руку из-под тихо сопящей во сне дочери и с нежностью посмотрел на Алию. Она еще не совсем оправилась после родов: ходила тяжело, держась руками за мебель, кормить ребенка могла лишь лежа. Под глазами из-за бессонных ночей залегли темные круги.
Но сколько счастья было в этих глазах! Юре казалось, что один ее лучистый взгляд способен растопить необъятное снежное поле. Заронив однажды искру в его сердце, она владела им безраздельно и полноправно – впрочем, никогда не злоупотребляя своей властью и не заставляя делать сложный выбор. Нет, Алия безгранично доверяла своему мужу и никогда не мучила его вопросами, на которые он не знал ответа. Это ее детское доверие к миру невероятно трогало его – он не имел права подвести свою семью и безгранично страдал, разрываемый братским долгом и сыновней совестью.
– Алиюш, – тихо прошептал он, накрывая ее невесомую руку своей тяжелой ладонью. – Ты помни, что ты хозяйка здесь. Не разрешай Лизе гадости тебе говорить! Накричи на нее, нагруби, если надо. Она это лучше понимает. А лучше вообще не слушай ее – характер у нее всегда был не сахарный, а сейчас, когда осталась без всего, так и подавно.
Алия вздохнула и стала перекладывать спящую дочку в коляску.
– Я знаю, что ты очень любишь свою сестру, – мягко сказала она. – Никогда не позволю себе грубить твоей родне. Она просто еще не привыкла ко мне. И добрых людей ей на пути мало встречалось. Мы с ней еще подружимся, вот увидишь. Доброта и любовь даже холодное сердце растопить могут.
Да, в самом деле любовь способна на многое. Любовь вынимает со дна морей. Возвращает живыми с полей смерти. Воскрешает, исцеляет, все прощает и милосердствует. Молитвы ее принимаются в небесной канцелярии практически круглосуточно и без очереди.
Любовь бывает разной. Порой она бывает эгоистичной, безрассудной. И, прикрываясь благими намерениями, творит ужасные, непростительные вещи. Такие вещи, последствия которых нельзя будет исправить уже ничем.
Глава 39
Деревня Пономаревка Бирского тракта раскинулась вдоль реки Белой – тихой и полноводной реки, спокойно катившей свои воды к Каме. Вода у крутого берега излучины стояла глубокая, в три человеческих роста. Коварное и гибельное место это в народе не зря называли Черным Яром: река здесь становилась опасной и легкомыслия не прощала никому – особенно детям.
Сюда-то и приходила ежедневно Лизавета. Накатанная трактором проселочная дорога открывалась ее взору вся. От последнего домика в селе до спящих под снежным одеялом полей убегала дорога в сторону леса и терялась там между елями и березами.
Не все были рады появлению Лизаветы в родной Пономаревке. Катерина Ивановна огорчилась до глубины души, узнав, что Лиза разошлась с мужем, и даже разругалась в пух и прах с Никитичной, бабушкой Георгия.
– Внук твой малахольный взбаламутил девку мою, взманил городской жизнью, а потом – «Извините, мол, не ко двору пришлась», – наскакивала она петухом на Никитичну. – Да знала бы я, кто он таков, я бы свою Лизавету разве ему доверила? Дети у меня лишние ли че ли, чтобы ими разбрасываться?!
– Я их городских порядков не знаю, да и не докладывал мне Георгий ничего, – сухо отвечала Никитична, закрывая ворота перед лицом соседки. – Ступай, Катерина, со своей дочкой разбирайся – она у тебя знатно воду мутить умеет, уж тебе ли не знать?
Не рада была появлению Лизаветы и Клава. Не могла забыть она старой обиды своей сопернице. Лизавета прошлась танком по устроенной и налаженной жизни Подгорных, превратив непьющего мужчину в заядлого алкоголика. Котька теперь представлял собой жалкое зрелище. Он тянул из дома добро, купленное и припасенное рачительной Клавой, и обменивал на водку. Завидев его, деревенские жители переходили на другую сторону улицы, не желая иметь ничего общего с грязным, опустившимся человеком, у которого наготове была слезливая история о собственной горькой судьбе.
Клавдя то выгоняла его из дому, то, жалея, подбирала на улице и вела домой. Там она кормила его с ложечки сытным обедом, брила, переодевала в чистое и укладывала спать. Всей душой верила Клава – муж изменится, станет прежним. Неистово молилась она перед иконами, а по выходным ходила к Варваре, просила заговорить его «болезнь». Варвара давала ей с собой травяные отвары, после которых Котька делался болезненно безучастным ко всему происходящему, но – чудо! – выпивки тоже в эти дни не искал. Правда, хватало лечебного эффекта настоев ненадолго – примерно дня на три-четыре.
Однажды в один из таких дней, в самом конце зимы, Котька нос к носу столкнулся на улице с Лизаветой. Та, испуганно вскрикнув, прижалась к забору. Котька, презрительно скривив губы, обошел ее стороной и, покачиваясь, поднял кверху указательный палец.
– Видит он там, – сказал он тихо, – все видит. И что ты сотворила со мной – он тебе просто так не простит. Я ему не дам тебя простить. Не будет тебе покоя ни на земле, ни на небе.
– Ступай отсюда, ханурик, – дрожащим голосом заявила Лизавета, нащупывая за спиной железную ручку-скобу. – Я тебе в рот водку не наливала, сам пьешь!
– Вся деревня знает уже, что ты привороты делала, – сплюнул Котька. – Что приехала сюда? Выгнал тебя твой доцентик, раскусил твою змеиную сущность? Не место здесь таким, как ты. Не уедешь отсюда – я твою хибару спалю, поняла? – И он, пошатываясь, побрел прочь, качая на ходу головой.
Угрозу свою он осуществил весной. В тот день, как назло, у Клавы было очень много работы по дому, и спохватилась она не сразу.
