Ваня-Любаня в стране вежливых людей - Дмитрий Михайлович Кубраков
– Это не я, это ты сказала, – отвечает хитрый мальчик. – Ну что, мир-дружба?
– Черт с тобой, мир, – буркнула сестра, и Ваню возмутило до глубины души, что она посмела дать ответ, не посоветовавшись с ним.
– Ну давай: мирись, мирись… – мальчик занес над Любой правую руку с оттопыренным мизинцем, она подняла свою левую, их мизинцы зацепились друг за дружку… И тут же соединились и переплелись их звонкие голоса:
Мирись, мирись, мирись
И больше не дерись,
А если будешь драться,
То я начну кусаться!
А Ваня слушает и никак не может проглотить свою чертову кашу, которой становится во рту все больше и больше.
– Вот и хорошо, – говорит довольный братец. – А раз нас теперь трое, то и звать нас надо по-другому, как троих. Мы теперь Ваня-Ушаня-Любаня! Привыкайте.
– А почему Ушаня? – спрашивает Люба. – Фу, мне не нравится…
– Не огорчай меня, сестренка. Ты думаешь, я такой, каким ты меня сейчас видишь? А вот и нет! Таким я был бы, если бы родился. Вместе с вами, с тобой и с Ванькой. А на самом деле я совсем другой… По форме похожий на ухо. На человечье ушко. Теперь поняла мое имя?
Люба снова ничего не ответила, наверное, опять кивнула.
«Только Ушани мне не хватало между мной и Любкой», – сердито подумал Ваня во сне.
А этот Ушаня быстро освоился в чужой кроватке, не только голову, но и весь уже, всем телом поворачивается к Любе и начинает ей что-то шептать на ушко, а руку кладет по-братски на ее живот… Вот этого Ваня не стерпел, взорвался кашей в потолок, вскочил в кровати… и проснулся.
Глава двенадцатая. Как Ваня-Любаня сделали на цыпочках первые шаги к свободе…
– Ты чего? – спрашивает его как ни в чем не бывало сестренка под боком.
Ваня озирается спросонок – а уже вечер, на столе ужин остыл, в лазарете тихо, похоже, скоро отбой.
– Ничего. Ты сейчас спала?
– Ну да, с тобой уснешь… Ты последний час храпел, прямо как наш нянька. Только он в дальнем углу, а ты прямо тут, над ухом.
Ваня решил про свой сон пока не болтать. Вдруг он окажется самым обыкновенным, никаким не вещим сном, без всяких серьезных последствий? Зачем тогда сестренку зря баламутить?
Поужинали, попили чуть теплого чаю с лимоном.
– Слушай, давай нашу подругу навестим? – предложил вдруг Ваня. – Она же рядом, в соседней палате, раз к нам в туалет ворвалась.
– Да ну-у-у, мы же все равно ничего не поймем… только провоняем рядом с ней, – Любаня наморщила носик.
– Да ладно, не успеем провонять, мы всего на минутку. Пожелаем ей спокойной ночи, и все. Все-таки… мы в ответе за тех, кого оживили.
Последнюю фразу Ваня даже не думал произносить, она сама как-то возникла в голове и произнеслась. Любаня только плечом удивленно пожала. Анджела Д. сидела с ногами на кровати в той же утренней арестантской робе – только надетой задом наперед, застегнутой на спине и с рукавами, завязанными сзади в узел. Получилось что-то вроде смирительной рубашки. Увидев ребят, обезьяна нахмурилась и отвернулась к стенке. Ваня потянулся, чтобы ее развязать, но она отпрянула, затравленно забилась в дальний угол.
– Смотри, что они с ней сделали, гады! – Ваня ударил кулаком по тумбочке. – Наверное, хотели сломать во время допроса. Значит, сломали?
– А может, ее пытали? – предположила Люба.
– Не болтайте глупости, дети, – раздался успокоительный фельдшерский голос позади.
Розалия Григорьевна подошла к Анджеле Д. и пощупала пульс, а затем напоила испуганную шимпанзечку раствором электролитов из чашки.
– Никто ее не пытал, даже допросов еще не было. А вы с ней давно знакомы? Не замечали у нее суицидальные наклонности?
Ване с Любой пришлось по секрету рассказать фельдшерице про недавний эпизод с повешением на сосновом суку.
– Ай-ай, грех-то какой… А у нас, дуреха, таблеток наглоталась, – подключилась к разговору подошедшая Анна Петровна. – Тайком залезла в шкафчик с лекарствами, похитила целую коробку – небось, думала, что там психотропы. А там слабительные оказались, на ее и наше счастье. Весь день в туалет бегала! Пришлось ее теперь мягко зафиксировать, для ее же пользы, чтобы не повторила попытку. Вы уж вправьте ей мозги, ребятки, она вас вроде слушает…
Когда фельдшерица с медсестрицей вышли, Ваня погрозил Анджеле пальцем, как строгий воспитатель:
– Ты чего наделала, подруга? Мы тебя зря, что ль, с того света доставали? Чтобы это в последний раз было! Поняла?
Анджела начала почти беззвучно шевелить губами, глядя ребятам в глаза с такой космической горечью, что им стало страшно и за нее, и за себя. И вдруг у Вани в голове, где-то слева, почти на самой границе с Любаней, что-то щелкнуло и включилось, запульсировала голубая змейка на виске…
– …потому что мне без тебя жить не хотелось. Ведь это я тебя открыла, спаси-спаси-спаситель! И поклялась служить тебе, пока дышу, ты помнишь? А ночью ко мне во сне приперлась Тень Бабки, чтоб ей пусто было. И велела, чтобы мы с тобой расстались. На-всег-да.
Анджела начала раскачиваться на кровати взад-вперед, словно зомби. Издаваемые ею звуки стали совсем невнятными, Ване пришлось зажмуриться, чтобы разобрать их и понять.
– Завтра ты совершишь большой прыжок через океан, и тебя ждут великие дела. А я должна остаться тута, в заложниках у этих человекобразов в черных сапогах. Так надо, чтобы сбылось про-про-пророчество из Книги Откровений. И еще Тень Бабки просила передать, чтобы ты этой ночью и завтра ни черта не боялся. Кто не рискует, тот не пьет шимпанское, сказала она. Прощай, мой Космический Братосестр! – обезьяна хотела прижаться к Ване-Любане, но смирительная роба не дала. – Не забывай Анджелу! Все, не стой, уходи, уходи, убирайся отсюда. А то зареву-запсихую, и эти две старые мухи цеце опять меня в руку ужалят. Прощай, спаситель. Я тебя люблю…
Ваня-Любаня помахали подруге, а потом целый час до отбоя и столько же после перешептывались: что все это значит? И решили, что все это значит только одно: ночью они должны совершить побег из тюрьмы и вообще из Большого дома. Не дожидаясь, когда их вернут в камеру. Оттуда не сбежать.
Дотерпели, когда лазарет погрузился в сон и храп, погас свет в комнате медперсонала с приоткрытой дверью. В ночной тишине оказалось, что арестантские башмаки 35-го размера скрипят при каждом шаге – пришлось их снять и идти в полосатых казенных носках. На цыпочках прокрались по старому паркету лазарета, вышли на прохладные плиты тюремного коридора… и тут же замерли.
Коридор оказался не совсем темный, не совсем пустой. На
