Кофейные романы. Насыщенные истории с ярким вкусом и нежным ароматом - Айгуль Наилевна Галиакберова
Татик Седа разгладила плед на коленях и продолжила, глядя куда-то вдаль, вероятно, заглядывая в книгу своей памяти:
– Жила с нами по соседству семья Ованеса. У них деток было много, аж двенадцать! И мы им завидовали: потому что у них карточки были с повышенным количеством продуктов, как многодетным. Вот совсем как у Анаит твоей. Мы им завидовали и недолюбливали. Потому что думалось нам, что могли бы они с нами и поделиться. Справедливо ведь? Они такие же люди, как и мы. Почему им дают больше только оттого, что их самих больше? От этого ведь желудки не растут. А ещё не нравилась нам жена Ованеса – Рузанна. Наверное, потому что детей у неё было много, она вечно ходила хмурая. С нами, молодыми, не болтала. И думали мы, что это от жадности она так поступает, чтобы лишний раз не просили ничего. Потому что несколько раз наши женщины к ней в самый важный момент обращались за помощью, а она отказывала. Помню, как к другой моей соседке брат издалека приехал, она к Рузанне: «Мол, дай, пожалуйста, масла, карточку получу – верну». А та отказала – самим не хватает. А ведь у них-то точно было: карточки-то другие! Поэтому не любили мы Рузанну, именно она всеми семейными карточками заведовала.
И вот случилось однажды с нами неприятное: карточки мы потратили, а те, что нам были положены, ещё не привезли. Не знаю уж почему, но заминка вышла. Кто-то говорил, что продуктов нет, оттого и карточки не раздают. А кто-то что карточки наши украли. Народ всегда разное говорил… Но так вышло: ни карточек, ни продуктов. Мы к начальству своему, а они руками разводят, мол, мы в такой же ситуации, как и вы, голодаем. И вправду, Гаяне, голодали все. Ох и страшно нам тогда стало, ты не представляешь!
А тут ещё беда случилась – мама твоя заболела. Да так сильно, что перепугала нас всех. Ещё вчера носилась по деревне, звенела колокольчиком, а тут вдруг потухла. Как сейчас помню, что лежала она на подушках, сама белая, как фарфор, а щёки пылают огнём. И кашляла… так сильно кашляла, что мне казалось, ещё чуть-чуть, и выплюнет всё своё нутро. А уж как ей больно было от этого кашля! После каждого приступа на глазах слёзы выступали. И мы с дедом, глядя на неё, плакали, а помочь ничем не могли. Лекарства, которые прописал врач, помогали только на время. И это время нам казалось самым счастливым – ей становилось легче, а вместе с тем и нам. Уж чего только мы не перепробовали, но никак не желала уходить хворь.
А случилось это тогда, когда маме твоей вот-вот семь лет должно было исполниться, в школу она должна была через несколько месяцев пойти. А тут не только школа – сама жизнь под угрозой. И вот накануне своего дня рождения, ночью Сона просыпается и слабым голосом говорит: «Майрик, гату хочу… Испеки мне гату…» и опять засыпает.
А как я гату испеку, ежели муки совсем нет? Дед день и ночь на работе пропадает, а после неё ищет, чем бы нас накормить. Самому тяжело работать: слабость одолевает, а надо.
И вот спит моя девочка, а я думаю, где бы мне муки взять на гату. И решила, что пойду к Рузанне. На коленях буду стоять, умолять буду, пока не даст мне муки, не уйду. Пусть хоть палкой гонит меня…
Бабушка Седа тяжело вздохнула и вытерла слёзы с морщинистых щёк. В комнате мерно тикали старые часы, и было слышно, как урчит на кухне холодильник.
– Она что, не дала? – прошептала Гаяне.
– Пришла я к ней утром, пока твоя мама задремала. Упала на колени и взмолилась: «Вот самое дорогое, что у меня есть – золотая чаша. Она из настоящего золота. Возьми её, пожалуйста, только дай мне муки. У моей Соны сегодня день рождения. И, как знать, вдруг это её последний день рождения. Дороже неё у меня никого нет…». Рузанна помогла мне встать, усадила на скамью, а сама забрала чашу и ушла. Я сижу на скамье, меня слёзы душат, что делать не знаю. Силы покинули меня, ничегошеньки не осталось, только сердце кровью обливается. Думаю, сейчас с силами соберусь да буду стучаться в дверь. Заберу чашу, пойду на базар и там выменяю на муку. Думаю, и как же мне сразу в голову эта мысль не пришла? Ведь тогда хоть унижаться не пришлось бы… Тут дверь открылась, вышла Рузанна, а в руке у неё моя золотая чаша, доверху мукой наполненная. Отдаёт она её мне и наказывает, чтобы шла быстрее домой и пекла гату. И ещё свёрток протягивает. Я спрашиваю, что там, а она говорит: «Настой, которым в древности лечили, только детям его по капле давать нужно». И строго так добавляет: «Гляди, муку не просыпь! И помни, что больше одной капли в день давать нельзя: очень сильное снадобье!»
Я вернулась домой, свёрток развернула и ахнула: там кроме лекарства, ещё и брусок замороженного сливочного масла, и маленькая баночка мёда…
В тот день тесто на моих слезах было замешано, – печально улыбнулась бабушка Седа. – Я всё боялась, что просыплю драгоценную муку: так сильно тряслись у меня руки. Но с того самого дня Сона на поправку пошла. Не знаю уж от того снадобья, что Рузанна мне дала, или от гаты ли… Но несколько дней Сона не ела ничего, не принимало тело еду. А тут кусочек гаты съела и чай с мёдом попила, уснула, а как проснулась, ещё кусочек съела. Так за неделю на ноги и встала. Кашель ещё долго держался, но с каждым днём всё меньше и меньше становился, и в школу Сона пошла как положено. Вот такая история, Гаяне…
Девочка сидела, широко раскрыв глаза. Перед внутренним взором мелькали картинки истории, которую только что рассказала татик Седа. И мама в коротких гольфах, и неулыбчивая соседка Рузанна, и бабушка на коленях с золотой чашей…
Сколько они так просидели – неизвестно. Бабушка думала о своём, всё плавая в тумане воспоминаний, цепляясь то за одну историю, то за другую. Наконец, она положила руку на коленку внучки:
– Никогда не осуждай людей за их поступки, Гаяне, если не знаешь, почему так поступил. Я ведь с той Рузанной потом подружилась, ну насколько это было возможно, конечно: она ведь
