Минская сказка о влюблённом волшебнике - Эли Александр Финберг
Наш мир несправедлив, это аксиома, осознание которой знаменует наше взросление. Лучшие не заслуживают лучшего, чем больше и тяжелее работаешь, тем меньше платят, влюбленных не всегда любят в ответ. И мечты, они сбываются так редко. Поэтому с самого детства нас учат их остерегаться. С самого рождения мы учимся быть счастливыми в рамках возможного, в рамках доступного, в рамках понятного.
С Левой все было иначе. Он, убитый горем, но не потерявший надежду, со свойственной белорусским отличникам дотошностью день за днем просил у мироздания одну-единственную вещь. Он просил вернуть ему Веронику. Он, видимо, так никогда и не повзрослевший, уверовал в то, что это случится. И просил очень убедительно. Мироздание это не фигура речи, это взаимодействующая структура, где каждый винтик имеет значение, где каждое движение, каждая мысль приводит в действие другие части системы.
Каждый день Лева просыпался с мыслью о Веронике. Каждый день разговаривал с ней. В течение этих долгих лет он помнил, мечтал и писал о ней. Лева, не как любой другой на его месте, не попытался увидеть в смерти Вероники ничего положительного, он отказался принять постулат открывшейся, вместо старой закрывшейся, новой двери. Он скрупулезно, день за днем подыскивал ключ к старому входу. Просиживая часами на берегу моря в вечерние часы, он мечтал о её возвращении, о том, как они встретятся. Он представлял её выходящую из воды ему навстречу в облегающем легком наряде, живую. Невозможное возможно, говорил он себе. И оказался прав. Однако реальность превзошла все его даже самые смелые ожидания.
Светало. Нешумный проспект, скрытый за кронами каштанов, медленно просыпался. Часы на электронном табло, расположенном на доме, видном с того места, где сидел Лева, показывали 06:00. Только что, оглушенный взрывом и ослепший от прилипающей к поту строительной пыли, скорчившись от боли, он лежал в больничном дворе, придавленный к земле куском арматуры, в Тель-Авиве. А сейчас, нет, не похоже, что он сошел с ума, он на парковой скамейке в утреннем, прохладном, родном… Минске… «Боже мой, какое счастье», подумал Лева и улыбнулся.
Минскую площадь Победы, если не считать практически круглосуточно целующиеся пары на скамейках скверов по обе стороны проспекта и свадебные кортежи, приезжающие для традиционного возложения цветов, назвать местом одухотворяющим можно было с большой натяжкой. Но на Леву эти дома и обрамляющие их огни воспоминаний подействовали как лекарство. Всматриваясь в них, он ожил, освободился от сковывающего его панциря чужой, навязанной ему обстоятельствами жизни. В одно мгновение он сбросил с себя все опостылевшее и ненавистное. И неудивительно, ведь величественно талантливый ансамбль площади, постепенно сформировавшийся на месте когда-то безликого перекрестка, превратился со временем в один из важнейших символов Минска, в его визитную карточку, смотря на которую даже полуживой Лева вздохнул полной грудью.
С места, где он сидел, был хорошо виден дом, расположенный с правой стороны от обелиска, тот, в котором во времена СССР располагалась номенклатурная «Березка», а в годы их с Вероникой знакомства, хорошее кафе с лучшим в городе горячим шоколадом. В еще не исчезнувших полностью утренних сумерках над домом сияло огромными красными буквами выложенное слово. Те же красные буквы, но… Это было даже более странно, чем его мгновенное перемещение на 2 тысячи километров. Нет, этого не может быть, ему это снится. Или все же нет? Может быть, он умер. Он сильно зажмурился, вспоминая, как все вокруг потемнело, и он потерял сознание, погребенный под строительным мусором буквально только что. Лева сосчитал до десяти и, когда открыл глаза, снова посмотрел на надпись. Он не ошибся. Слово БЕССМЕРТЕН, которое он помнил с раннего детства, сейчас отсутствовало. Горящие алым огнем 10 букв, установленные сейчас на доме, вместе звучали как НЕСМЯРОТНЫ.
Еще не осознавший, что только что увидел, Лева, испуганный и дрожащий, пошел неуверенно в сторону моста, медленно поднялся по ступенькам и вышел на тротуар проспекта, ровно в том месте, где начиналась историческая стометровка. В этот час минские бабочки либо уже разошлись по домам, либо уехали с клиентами, поэтому Лева был на улице совершенно один. Он, стоя перед пешеходным переходом, наблюдал за изредка проезжающими машинами. Он не двигался, ему было холодно. Долго ждать не пришлось.
Старинный Мерседес появился как будто ниоткуда. Величественная машина медленно двигалась со стороны цирка по крайнему ряду. На её сияющем вишневом корпусе отражался свет фонарей. Наконец, поравнявшись с Левой, она остановилась. Задняя дверца сразу со скрипом открылась. После небольшой паузы на тротуар ступил высокого роста человек, в котором Лева без труда узнал Сибелиуса.
Понимание грандиозности момента грохотало в Левиной голове чудовищной мигренью. Облаченный в нетронутый влагой утреннего тумана плащ, Сибелиус опирался на крупную трость. Уже ничему не удивляясь, Лева обнаружил, что каким-то образом перенесся на противоположную сторону улицы. Сибелиус подошел к растерянному Леве и как-то неожиданно, по-отцовски обнял и поцеловал его в голову. Еще какое-то время они так и стояли молча, обнявшись.
Часть сорок третья
Это был очень долгий поцелуй. Как и обещала, Наташа пришла к мосту ровно в семь. Поверх летнего лёгкого платья на ней было светлое распахнутое пальто. От метро она шла быстрым шагом, а после троллейбусной остановки почти бежала.
Когда Наташа приблизилась к Лёве, стоящему, прислонившись к чугунной решетке моста, они слились в долгожданном поцелуе. Она, хоть и была немного ниже ростом, поцеловала его первая, спокойно и уверенно. Он ответил сначала сдержанно, потом в свободном парении.
Их сердца замерли поначалу лишь для того, чтобы потом взорваться и забиться чаще. Она даже слегка застонала и прослезилась.
С закрытыми глазами, дрожа в сладком напряжении, они начали замедлять время. Свидетельством этому было охватившее их ощущение счастья. Теперь они знали, что это возможно - остановить время, быть счастливым. Да, всё что угодно.
Вокруг сначала исчезли уличные шумы. Потом редкие прохожие и спешащие по проспекту машины замедлили ход и, наконец, совсем остановились. Во всем мире оставались только их дыхание и притягательный вкус неизвестности. Им было легко и тепло целоваться в это раннее минское утро. Всё было именно так, как им обоим хотелось. Абсолютное счастье. Настоящая любовь как разрешение всех их переживаний.
Мысли оставили их, закружились где-то рядом, отдельно от них и всего на свете.
Что изменилось за этот день длиной в пятнадцать лет? Не пытаясь искать ответы, Наталья предалась его ласке, полностью забывшись, не обращая внимания на то, как далеко всё заходит. Его
